Я пришел к ней с полным сердцем и едва дождался свидания. Я не предчувствовал того, что буду теперь ощущать, не предчувствовал, что все это не так кончится. Она сияла радостью, она ожидала ответа. Ответ был он сам. Он должен был прийти, прибежать на ее зов. Она пришла раньше меня целым часом. Сначала она всему хохотала, всякому слову моему смеялась.
Я начал было говорить и умолк.
Неточные совпадения
— О, да
я вам завтра же все расскажу про себя! Но что это? точно чудо со
мной совершается… Где
я, боже мой? Ну, скажите, неужели вы недовольны тем, что не рассердились, как бы сделала другая, не отогнали
меня в самом
начале? Две минуты, и вы сделали
меня навсегда счастливым. Да! счастливым; почем знать, может
быть, вы
меня с собой помирили, разрешили мои сомнения… Может
быть, на
меня находят такие минуты… Ну, да
я вам завтра все расскажу, вы все узнаете, все…
Кончилось тем, что нужно все снова
начать, потому что в заключение всего
я решила сегодня, что вы еще
мне совсем неизвестны, что
я вчера поступила, как ребенок, как девочка, и, разумеется, вышло так, что всему виновато мое доброе сердце, то
есть я похвалила себя, как и всегда кончается, когда мы
начнем свое разбирать.
— Тип, тип! какой тип? — закричала девушка, захохотав так, как будто ей целый год не удавалось смеяться. — Да с вами превесело! Смотрите: вот здесь
есть скамейка; сядем! Здесь никто не ходит, нас никто не услышит, и —
начинайте же вашу историю! потому что, уж вы
меня не уверите, у вас
есть история, а вы только скрываетесь. Во-первых, что это такое тип?
— Мечтатель! позвольте, да как не знать!
я сама мечтатель! Иной раз сидишь подле бабушки и чего-чего в голову не войдет. Ну, вот и
начнешь мечтать, да так раздумаешься — ну, просто за китайского принца выхожу… А ведь это в другой раз и хорошо — мечтать! Нет, впрочем, бог знает! Особенно если
есть и без этого о чем думать, — прибавила девушка на этот раз довольно серьезно.
Вот мы и
начали читать Вальтера Скотта и в какой-нибудь месяц почти половину прочли. Потом он еще и еще присылал, Пушкина присылал, так что наконец
я без книг и
быть не могла и перестала думать, как бы выйти за китайского принца.
— Послушайте, —
начал он, — послушайте, Настенька,
я ничего не могу;
я человек бедный; у
меня покамест нет ничего, даже места порядочного; как же мы
будем жить, если б
я и женился на вас?
— Настенька! —
начал я робким и вкрадчивым голосом, — Настенька! ради бога, не плачьте! Почему вы знаете? может
быть, его еще нет…
— Боже! какой вы друг! —
начала она через минуту очень серьезно. — Да вас бог
мне послал! Ну, что бы со
мной было, если б вас со
мной теперь не
было? Какой вы бескорыстный! Как хорошо вы
меня любите! Когда
я выйду замуж, мы
будем очень дружны, больше, чем как братья.
Я буду вас любить почти так, как его…
Я тотчас же раскаялся, что напугал ее, заставил считать часы, и проклял себя за припадок злости.
Мне стало за нее грустно, и
я не знал, как искупить свое прегрешение.
Я начал ее утешать, выискивать причины его отсутствия, подводить разные доводы, доказательства. Никого нельзя
было легче обмануть, как ее, в эту минуту, да и всякий в эту минуту как-то радостно выслушивает хоть какое бы то ни
было утешение, и рад-рад, коли
есть хоть тень оправдания.
Я начал было плакать, не знаю с чего; не помню, как она усадила меня подле себя, помню только, в бесценном воспоминании моем, как мы сидели рядом, рука в руку, и стремительно разговаривали: она расспрашивала про старика и про смерть его, а я ей об нем рассказывал — так что можно было подумать, что я плакал о Макаре Ивановиче, тогда как это было бы верх нелепости; и я знаю, что она ни за что бы не могла предположить во мне такой совсем уж малолетней пошлости.
Неточные совпадения
Но
я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин
я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. //
Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; //
Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при смерти в постеле // И с ним проститься
был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем
я начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.
Уже
начинал было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая! какой же
я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.
— Да вот, ваше превосходительство, как!.. — Тут Чичиков осмотрелся и, увидя, что камердинер с лоханкою вышел,
начал так: —
Есть у
меня дядя, дряхлый старик. У него триста душ и, кроме
меня, наследников никого. Сам управлять именьем, по дряхлости, не может, а
мне не передает тоже. И какой странный приводит резон: «
Я, говорит, племянника не знаю; может
быть, он мот. Пусть он докажет
мне, что он надежный человек, пусть приобретет прежде сам собой триста душ, тогда
я ему отдам и свои триста душ».
— Отчего ж неизвестности? — сказал Ноздрев. — Никакой неизвестности!
будь только на твоей стороне счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть. Вон она! экое счастье! — говорил он,
начиная метать для возбуждения задору. — Экое счастье! экое счастье! вон: так и колотит! вот та проклятая девятка, на которой
я всё просадил! Чувствовал, что продаст, да уже, зажмурив глаза, думаю себе: «Черт тебя побери, продавай, проклятая!»