Отчего, наконец, гость вдруг хватается за шляпу и быстро уходит, внезапно вспомнив о самонужнейшем деле, которого никогда не бывало, и кое-как высвобождает свою руку из
жарких пожатий хозяина, всячески старающегося показать свое раскаяние и поправить потерянное?
И боже мой, неужели не ее встретил он потом, далеко от берегов своей родины, под чужим небом, полуденным,
жарким, в дивном вечном городе, в блеске бала, при громе музыки, в палаццо (непременно в палаццо), потонувшем в море огней, на этом балконе, увитом миртом и розами, где она, узнав его, так поспешно сняла свою маску и, прошептав: «Я свободна», задрожав, бросилась в его объятия, и, вскрикнув от восторга, прижавшись друг к другу, они в один миг забыли и горе, и разлуку, и все мучения, и угрюмый дом, и старика, и мрачный сад в далекой родине, и скамейку, на которой, с последним, страстным поцелуем, она вырвалась из занемевших в отчаянной муке объятий его…
А он всё говорил — «Нет!» И каждый раз, как я слышала его холодное слово, еще
жарче во мне вспыхивало желание видеть того, Аркадэка…
Несмотря на
жаркий июльский день, все вышли из брики, отправились в низенькую запачканную комнату, где жид-корчмарь с знаками радости бросился принимать своих старых знакомых.
И когда сердцу становится тяжело, больно, томительно, грустно, тогда воспоминания свежат и живят его, как капли росы в влажный вечер, после
жаркого дня, свежат и живят бедный, чахлый цветок, сгоревший от зноя дневного.