Неточные совпадения
Весьма бесцеремонно нашел он, что нынешней критике пришелся не по плечу талант Островского,
и потому она стала к нему в положение очень комическое; он объявил даже, что
и «Свои люди» не были разобраны потому
только, что
и в них уже высказалось новое слово, которое критика хоть
и видит, да зубом неймет…
Мы
только пользуемся случаем высказать его по поводу произведений Островского, у которого везде на первом плане
видим верность фактам действительности
и даже некоторое презрение к логической замкнутости произведения —
и которого комедии, несмотря на то, имеют
и занимательность
и внутренний смысл.
В «Своих людях» мы
видим опять ту же религию лицемерства
и мошенничества, то же бессмыслие
и самодурство одних
и ту же обманчивую покорность, рабскую хитрость других, но
только в большем разветвлении.
Следуя внушениям этого эгоизма,
и Большов задумывает свое банкротство.
И его эгоизм еще имеет для себя извинение в этом случае: он не
только видел, как другие наживаются банкротством, но
и сам потерпел некоторое расстройство в делах, именно от несостоятельности многих должников своих. Он с горечью говорит об этом Подхалюзину...
Только у Островского комические черты проведены здесь несколько тоньше,
и притом надо сознаться, что внутренний комизм личности Большова несколько замаскировывается в последнем акте несчастным его положением, из-за которого проницательные критики
и навязали Островскому такие идеи
и цели, каких он, вероятно, никогда
и во сне не
видел.
Видите, что
и Подхалюзин не изверг,
и он совесть имеет,
только понимает ее по-своему.
Кажется, чего бы лучше: воспитана девушка «в страхе да в добродетели», по словам Русакова, дурных книг не читала, людей почти вовсе не
видела, выход имела
только в церковь божию, вольнодумных мыслей о непочтении к старшим
и о правах сердца не могла ниоткуда набраться, от претензий на личную самостоятельность была далека, как от мысли — поступить в военную службу…
Но чуть
только он
увидит, что его сознательно не боятся, что с ним идут на спор решительный, что вопрос ставится прямо — «погибну, но не уступлю», — он немедленно отступает, смягчается, умолкает
и переносит свой гнев на другие предметы или на других людей, которые виноваты
только тем, что они послабее.
Но, впрочем, это он так
только, зло сорвать хочет: в своих ругательствах он не
видит ничего оскорбительного, да
и сам не задет за живое.
Но ведь нельзя не сознаться, что если самодур, сам по себе, внутренне, несостоятелен, как мы
видели это выше, — то его значение
только и может утверждаться на поддержке других.
Но все это факты уже конченные; мы
видим здесь уже совершившуюся смерть личности
и можем
только догадываться о той агонии, через которую перешла молодая душа, прежде чем упала в это положение.
В примере Торцова можно отчасти
видеть и выход из темного царства: стоило бы
и другого братца, Гордея Карпыча, также проучить на хлебе, выпрошенном Христа ради, — тогда бы
и он, вероятно, почувствовал желание «иметь работишку», чтобы жить честно… Но, разумеется, никто из окружающих Гордея Карпыча не может
и подумать о том, чтобы подвергнуть его подобному испытанию,
и, следовательно, сила самодурства по-прежнему будет удерживать мрак над всем, что
только есть в его власти!..
Скотинин. Я никуда не шел, а брожу, задумавшись. У меня такой обычай, как что заберу в голову, то из нее гвоздем не выколотишь. У меня, слышь ты, что вошло в ум, тут и засело. О том вся и дума, то
только и вижу во сне, как наяву, а наяву, как во сне.
«Боже мой! кто это выдумал путешествия? — невольно с горестью воскликнул я, — едешь четвертый месяц,
только и видишь серое небо и качку!» Кто-то засмеялся. «Ах, это вы!» — сказал я, увидя, что в каюте стоит, держась рукой за потолок, самый высокий из моих товарищей, К. И. Лосев. «Да право! — продолжал я, — где же это синее море, голубое небо да теплота, птицы какие-то да рыбы, которых, говорят, видно на самом дне?» На ропот мой как тут явился и дед.
Социальный вопрос, борьба классов, гуманитарно-космополитический социализм и пр., и пр., все, что недавно еще казалось единственным важным, в чем
только и видели будущее, отходит на задний план, уступает место более глубоким интересам и инстинктам.
Сидит Жилин за татарином, покачивается, тычется лицом в вонючую татарскую спину.
Только и видит перед собой здоровенную татарскую спину, да шею жилистую, да бритый затылок из-под шапки синеется. Голова у Жилина разбита, кровь запеклась над глазами. И нельзя ему ни поправиться на лошади, ни кровь обтереть. Руки так закручены, что в ключице ломит.
Неточные совпадения
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал
только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно
увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.
Так он писал темно
и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не
вижу я; да что нам в том?) //
И наконец перед зарею, // Склонясь усталой головою, // На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но
только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет //
И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
Поверьте: моего стыда // Вы не узнали б никогда, // Когда б надежду я имела // Хоть редко, хоть в неделю раз // В деревне нашей
видеть вас, // Чтоб
только слышать ваши речи, // Вам слово молвить,
и потом // Всё думать, думать об одном //
И день
и ночь до новой встречи.
Она поэту подарила // Младых восторгов первый сон, //
И мысль об ней одушевила // Его цевницы первый стон. // Простите, игры золотые! // Он рощи полюбил густые, // Уединенье, тишину, //
И ночь,
и звезды,
и луну, // Луну, небесную лампаду, // Которой посвящали мы // Прогулки средь вечерней тьмы, //
И слезы, тайных мук отраду… // Но нынче
видим только в ней // Замену тусклых фонарей.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже
видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более
и более главные части хозяйства,
и мелкий взгляд его обращался к бумажкам
и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались
и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено
и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам
и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.