Неточные совпадения
При последующих произведениях Островского, рядом с упреками за приторность в прикрашивании той пошлой и бесцветной действительности, из которой брал он сюжеты
для своих комедий, слышались также, с одной стороны, восхваления его за самое это прикрашивание, а с другой — упреки в том, что он дагерротипически изображает
всю грязь жизни.
За «Бедную невесту», «Не в свои сани не садись», «Бедность не порок» и «Не так живи, как хочется» Островскому приходилось со
всех сторон выслушивать замечания, что он пожертвовал выполнением пьесы
для своей основной задачи, и за те же произведения привелось автору слышать советы вроде того, чтобы он не довольствовался рабской подражательностью природе, а постарался расширить свой умственный горизонт.
Такой способ критики мы считаем очень обидным
для писателя, талант которого
всеми признан и за которым упрочена уже любовь публики и известная доля значения в литературе.
Нет,
для реальной критики здесь представляется прежде
всего факт: автор выводит доброго и неглупого человека, зараженного старинными предрассудками.
Ведь у них самих отняли
все, что они имели, свою волю и свою мысль; как же им рассуждать о том, что честно и что бесчестно? как не захотеть надуть другого
для своей личной выгоды?
Ну, и
все такое…» И свои обязанности к жене,
для приобретения любви ее, он ограничивает тем же.
Тут
все в войне: жена с мужем — за его самовольство, муж с женой — за ее непослушание или неугождение; родители с детьми — за то, что дети хотят жить своим умом; дети с родителями — за то, что им не дают жить своим умом; хозяева с приказчиками, начальники с подчиненными воюют за то, что одни хотят
все подавить своим самодурством, а другие не находят простора
для самых законных своих стремлений; деловые люди воюют из-за того, чтобы другой не перебил у них барышей их деятельности, всегда рассчитанной на эксплуатацию других; праздные шатуны бьются, чтобы не ускользнули от них те люди, трудами которых они задаром кормятся, щеголяют и богатеют.
Впрочем, и Подхалюзин так куражится уже тогда, когда в его руках
вся механика, подведенная Вольтовым
для объявления себя банкротом.
Сначала их было и побаивались, когда они являлись с лорнетом Онегина, в мрачном плаще Печорина, с восторженной речью Рудина; но потом поняли, что это
все Обломовы и что если они могут быть страшны
для некоторых барышень, то, во всяком случае,
для практических деятелей никак не могут быть опасны.
Иной подличает перед начальником, соображая:
все равно, — ведь если не меня, так он другого найдет
для себя, а я только места лишусь.
Только о «суде владычнем» вспоминает он; но и это так, больше
для формы: «второе пришествие» играет здесь роль не более той, какую дает Большов и «милосердию божию» в известной фразе своей: «Бонапарт Бонапартом, а мы пуще
всего надеемся на милосердие божие, да и не о том теперь речь».
А мораль, которую выводит
для себя Большов из
всей своей истории, — высший пункт, до которого мог он подняться в своем нравственном развитии: «Не гонись за большим, будь доволен тем, что есть; а за большим погонишься, и последнее отнимут!» Какую степень нравственного достоинства указывают нам эти слова!
Но чтобы выйти из подобной борьбы непобежденным, —
для этого мало и
всех исчисленных нами достоинств: нужно еще иметь железное здоровье и — главное — вполне обеспеченное состояние, а между тем, по устройству «темного царства», —
все его зло,
вся его ложь тяготеет страданиями и лишениями именно только над теми, которые слабы, изнурены и не обеспечены в жизни;
для людей же сильных и богатых — та же самая ложь служит к услаждению жизни.
Он видит перед собой своего хозяина-самодура, который ничего не делает, пьет, ест и прохлаждается в свое удовольствие, ни от кого ругательств не слышит, а, напротив, сам
всех ругает невозбранно, — и в этом гаденьком лице он видит идеал счастия и высоты, достижимых
для человека.
Все эти рассуждения могли быть прискорбны
для Островского главным образом потому, что из-за толков о его воззрениях совершенно забывали о его таланте и о лицах и явлениях, выведенных им.
Он обходится со
всеми ласково, о жене и дочери говорит с умилением; когда Дуня, узнав о его решительном отказе Вихореву, падает в обморок (сцена эта нам кажется, впрочем, утрированною), он пугается и даже тотчас соглашается изменить
для нее свое решение.
Не мудрено рассудить, что если человек со
всеми соглашается, то у него значит, нет своих убеждений; если он
всех любит и
всем друг, то, значит, —
все для него безразличны; если девушка всякого мужа любить будет, — то ясно, что сердце у ней составляет даже не кусок мяса, а просто какое-то расплывающееся тесто, в которое можно воткнуть что угодно…
Для человека, не зараженного самодурством,
вся прелесть любви заключается в том, что воля другого существа гармонически сливается с его волей без малейшего принуждения.
Но самодурство и этого чувства не может оставить свободным от своего гнета: в его свободном и естественном развитии оно чувствует какую-то опасность
для себя и потому старается убить прежде
всего то, что служит его основанием — личность.
Сердце у ней доброе, в характере много доверчивости, как у
всех несчастных и угнетенных, не успевших еще ожесточиться; потребность любви пробуждена; но она не находит
для себя ни простора, ни разумной опоры, ни достойного предмета.
— «А как заставит, — что тогда?» — «Тогда, — идиотски отвечает она, — я уж, право, и не знаю, что мне делать с этим делом… такая-то напасть на меня!» Вихорев,
для которого
все средства хороши, предлагает ей уехать с ним тихонько; она приходит в ужас и восклицает: «Ах нет, нет, что вы это?
Он остановился на данной точке и
все, что из нее выходит, обсуждает довольно правильно: он очень верно замечает, что дочь его не трудно обмануть, что разговоры Арины Федотовны могут быть
для нее вредны, что невоспитанной купчихе не сладко выходить за барина, и проч.
Он видит, что зло существует, и желает, чтобы его не было; но
для этого прежде
всего надо ему отстать от самодурства, расстаться с своими понятиями о сущности прав своих над умом и волею дочери; а это уже выше его сил, это недоступно даже его понятию… и вот он сваливает вину на других: то Арина Федотовна с заразой пришла, то просто — лукавый попутал.
И однако же эти две пошлости расстраивают
всю гармонию семейного быта Русаковых, заставляют отца проклинать дочь, дочь — уйти от отца и затем ставят несчастную девушку в такое положение, за которым, по мнению самого Русакова, следует не только
для нее самой горе и бесчестье на
всю жизнь, но и общий позор
для целой семьи.
И к Русакову могли иметь некоторое применение стихи, поставленные эпиграфом этой статьи: и он имеет добрые намерения, и он желает пользы
для других, но «напрасно просит о тени» и иссыхает от палящих лучей самодурства. Но
всего более идут эти стихи к несчастным, которые, будучи одарены прекраснейшим сердцем и чистейшими стремлениями, изнемогают под гнетом самодурства, убивающего в них всякую мысль и чувство. О них-то думая, мы как раз вспоминали...
Требовательность Гордея Карпыча стала больше, а простора
для деятельности
всех окружающих он не дает по-прежнему.
Таков он и во
всей своей жизни, и в раскрытии этого-то отношения самодурства к образованности заключается
для нас главный интерес лица Гордея Карпыча.
Отчасти добротою сердца и отцовской любовью; но
всего более совершенным отсутствием прочных основ
для принятого им прежде решения.
Таким образом, доля самодурства Брускова переходит и к жене его, хоть на словах только, — и Андрюша, при
всей своей любви к знанию и при
всех природных способностях, должен вырасти неучем,
для того чтобы сохранить уважение к отцу и матери.
Знания здесь ограничены очень тесным кругом, работы
для мысли — почти никакой;
все идет машинально, раз навсегда заведенным порядком.
От этого и выходит, что чувство законности только и выражается в чувстве послушания да терпения, а
все остальное делается чисто невозможным
для обитателя «темного царства», пока он сам нe сделается самодуром.
Тишка метет полы в доме Большова, бегает за водкой Подхалюзину и крадет целковые у хозяина, — и
все это
для него совершенно законно…
Все это не пропало даром
для бойкого мальчика — и вот откуда
все мерзости, безмятежно уживающиеся в нем с глубочайшим чувством законности…
Но, разумеется, выбиваются наверх не
все, и даже очень немногие:
для этого надо иметь довольно крепкую натуру и потом сверхъестественным образом выворотить ее.
Эти бесчеловечные слова внушены просто тем, что старик совершенно не в состоянии понять: как же это так — от мужа уйти! В его голове никак не помещается такая мысль. Это
для него такая нелепость, против которой он даже не знает, как и возражать, —
все равно, как бы нам сказали, что человек должен ходить на руках, а есть ногами: что бы мы стали возражать?.. Он только и может, что повторять беспрестанно: «Да как же это так?.. Да ты пойми, что это такое… Как же от мужа идти! Как же это!..»
Но
для мужчины подобные отношения не гибельны; на них
все так и смотрят, как на невинное развлечение, они не оставляют на нем пятна позора перед обществом.
Но она живет в доме Уланбековой, этого безобразного самодура в женском платье, — и
все должно пропасть
для бедной Нади.
Положим, что Неглигентов, по жизни своей, не стоит, чтобы об нем и разговаривать много, да по вас-то он должен сделать
для него
все на свете, какой бы он там ни был негодяй…
Но, чтобы они исполнили просьбу, нужно снискать их милость; а
для этого надо во
всем с ними согласиться, им покориться и с «терпеньем тяготу сносить», если придется…
Ко
всему этому надо себя приготовить, воспитать себя
для этого, а именно: переломить свой характер, выбить из головы дурь, т. е. собственные убеждения, смирить себя, т. е. отложить всякую мысль о своих правах и о человеческом достоинстве.
Все, говорит, соблазняют мужчин, и «молодой человек, который и неопытный, может польститься на их прелесть, а человек, который в разум входит и в лета постоянные,
для того женская прелесть ничего не значит, даже скверно»…