Неточные совпадения
С особенным искусством обходит он многие неправедные деяния
князей или старается придать им вид законности не только по понятиям
того времени, но и пред судом новых воззрений.
То же самое старание представить всех
князей русских сколько возможно более чистыми и высокими личностями, видно и в последующих главах этого труда.
Например, ничего не сказано о совете заколоть Всеслава; вместо целого веча киевского представлены «некоторые роптатели»; и описание первого возвращения Изяслава в Киев 1069 года, весьма близкое к летописи, разнится от нее только
тем, что раскаяние киевлян усилено, а условия, предложенные ими
князю, смягчены; противодействие братьев Изяславу в этом случае представлено ходатайством перед ним за киевлян.
Поражения, претерпенные от половцев, оправдываются большею частью
тем, что мы не могли противиться превосходному множеству. Рассказывая о вероломном убийстве Китана и Итларя половецких (1095), автор говорит о
том, что Владимир Мономах сначала противился этому, но не упоминает ничего о
том, что он наконец на это согласился. О походе 1095 года, когда Святополк купил мир у половцев, сказано в «Записках», что Святополк пошел на них с войском, а они, «уведав о приходе великого
князя, не мешкав, ушли».
Злодейство его и великого
князя с Васильком Теребовльским не могло быть оправдано, и потому оно только смягчается присутствием злых советчиков, последующим раскаянием и
тем, что они были действительно ослеплены страстью.
Князьям приписывается слишком большое значение в Новгороде, а между
тем рассказывается, как новгородцы прогоняли своих
князей.
Так, под 1113 годом, говоря о печерской дани, которой не хотели платить новгородцы, автор замечает: «Писатели приписывают сие
тому, что
князь Всеволод Мстиславич, быв не токмо кроток, но и слаб, не содержал их в надлежащем порядке, оттого и своевольствовали».
Так и после описания
того, как схватили, осудили и изгнали Всеволода из Новгорода, автор говорит, что великий
князь весьма был недоволен Всеволодом, потому что «его неустройством» новгородцы до
того дошли, что передались Ольговичам.
О Святославе Ольговиче сказано, что в 1140 году новгородцы,
те, «кои остались верны
князьям рода Владимира, предуспели выслать из Новгорода
князя Святослава Ольговича», тогда как известно, что он принужден был бежать, опасаясь суда веча и мщения граждан за свои насилия.
Следовавшие затем изгнания
князей из Новгорода автор «Записок» рассматривает именно с
той точки зрения, что одни были верны дому Мономаха, другие же не хотели хранить верности и искали других
князей.
Мирясь с Давидовичами, великий
князь посылает за советом к брату,
князю смоленскому, и
тот отвечает — по летописи: «Брат, ты меня старше,
то как хочешь, так и делай; если же ты удостоиваешь спрашивать моего совета,
то я бы так думал: ради русских земель и ради христиан мир лучше…», и пр.
О Юрии, столь памятном в истории ненавистью к нему народа киевского, «Записки» отзываются нехорошо, особенно в
то время, как он был еще
князем ростовским и добывал Киева, следовательно, был «виновен» в незаконных притязаниях.
То же обвинение относится отчасти к последующим
князьям, Изяславу III и Ростиславу I.
Князи не почитали власть великого
князя и из послушания ко оному вышли даже до
того, что себя ставили равными ему».
Автор «Записок» не мог оценить еще всей важности поступка Андрея Боголюбского, не взявшего Киева, а оставшегося во Владимире; но он все-таки довольно много останавливается на этом
князе и с
того именно времени замечает падение важности Киевского княжества.
–…Но мы, может быть, будем не бедны, а очень богаты, Настасья Филипповна, — продолжал
князь тем же робким голосом. — Я, впрочем, не знаю наверно, и жаль, что до сих пор еще узнать ничего не мог в целый день, но я получил в Швейцарии письмо из Москвы, от одного господина Салазкина, и он меня уведомляет, что я будто бы могу получить очень большое наследство. Вот это письмо…
— Ну, чего плакать! Вам непременно надо сцену? На ком-нибудь злобу сорвать? Ну и рвите на мне, только скорее, потому что время идет, а надо решиться. Напортили чтением, скрасим балом. Вот и
князь того же мнения. Да-с, не будь князя, чем бы у вас там кончилось?
Неточные совпадения
Он оставляет раут тесный, // Домой задумчив едет он; // Мечтой
то грустной,
то прелестной // Его встревожен поздний сон. // Проснулся он; ему приносят // Письмо:
князь N покорно просит // Его на вечер. «Боже! к ней!.. // О, буду, буду!» и скорей // Марает он ответ учтивый. // Что с ним? в каком он странном сне! // Что шевельнулось в глубине // Души холодной и ленивой? // Досада? суетность? иль вновь // Забота юности — любовь?
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же».
Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился
тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На
ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне,
князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» //
Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».
Сам же он во всю жизнь свою не ходил по другой улице, кроме
той, которая вела к месту его службы, где не было никаких публичных красивых зданий; не замечал никого из встречных, был ли он генерал или
князь; в глаза не знал прихотей, какие дразнят в столицах людей, падких на невоздержанье, и даже отроду не был в театре.
— Улика: женщина, которая была наряжена наместо умершей, схвачена. Я ее хочу расспросить нарочно при вас. —
Князь позвонил и дал приказ позвать
ту женщину.