Неточные совпадения
С государственной точки зрения, более или менее внешней и формальной, положение Руси в
это время было блестящее.
Преобразования же Петра давно уже сделались у нас достоянием народной жизни, и
это одно уже должно заставить нас смотреть на Петра как на великого исторического деятеля, понявшего и осуществившего действительные потребности своего
времени и народа, а не как на какой-то внезапный скачок в нашей истории, ничем не связанный
с предыдущим развитием народа.
Но если всмотреться в сущность того, что скрывается под
этими формами, то окажется, что переход вовсе не так резок,
с той и
с другой стороны, — то есть что во
время пред Петром в нас не было такого страшного отвращения от всего европейского, а теперь — нет такого совершенного отречения от всего азиатского, какое нам обыкновенно приписывают.
В послании
этом выражается частию вообще дух того
времени, частию же личный характер Адриана, отличавшегося приверженностью к старине столько же, как и предшественник его, патриарх Иоаким. Но, независимо от
этого, в его послании находим мы свидетельство о том, что обычай брить бороды начался в России со
времен самозванцев и
с тех пор, несмотря на многие запрещения, постоянно распространялся до
времен царя Алексея Михайловича.
Несколько
времени спустя Петр, гуляя
с Тиммерманом в Измайлове, увидел между старыми вещами в амбарах ботик и на вопрос, что
это за судно, получил в ответ от Тиммермана, что «то бот английский».
Шестнадцати лет начинает он учиться сложению, которое называет адицое; правописания у него нет никакого; мало того, г. Устрялов свидетельствует, что тетради
эти писаны рукою нетвердою, очевидно непривычною, и дают заметить, что Петр в
это время едва мог еще,
с очевидным трудом, выводить буквы (стр. 19).
Довольство такими мастерами и учеными, как Брант и Тиммерман, доказывает, что гениальный отрок не дошел еще в
это время до той точки,
с которой должны были открыться ему их ограниченность и неспособность.
Главою
этого замысла был Артамон Сергеевич Матвеев, из дома которого взял царь свою супругу и который со
времени женитьбы царя постоянно находился во вражде
с большею частию прочих бояр.
Он признался в
этом курфирстине ганноверской,
с которой виделся в Коппенбурге во
время своего путешествия, в 1697 году.
Во
время первого крымского похода Голицын неоднократно писал к Шакловитому,
с беспокойством осведомляясь, что
этот «приятель о нем глаголет».
При всем том стрельцы, как видно, не были вполне довольны
этим оборотом дела: в то
время как одни расправлялись на площади перед Разрядом
с полковниками, другие принялись в своих слободах за пятисотенных и сотников, которых подозревали в единомыслии
с полковниками: их сбрасывали
с каланчей
с криками: «Любо! любо!..» Князь Долгорукий — тот самый, который хотел высечь кнутом стрельца, принесшего общую челобитную в приказ, — старался теперь укротить стрельцов.
Петр любил Лефорта, Тиммермана, Бранта и пр., любил тех иноземцев,
с которыми случилось ему познакомиться в Немецкой слободе; но он вовсе не думал в то
время обобщать
этого чувства, распространяя его на всех иноземцев.
Видно, что до
этого времени военные занятия и потехи Петра на море и сухом пути были еще только личною его страстью,
с которою не соединялось пока никаких определенных замыслов.
Эта мысль не исчезла в Петре до конца его жизни, но
с течением
времени она потеряла для него часть своего преобладающего значения.
Самое отдаленное, самое последнее соображение Петра в
это время не простиралось, кажется, далее возможности успешно воевать
с турками.
После возвращения из-за границы, имея в виду более широкие и определенные замыслы, чем прежде, он стал действовать тем
с большею решительностью, что составил уже в
это время в уме своем известные идеалы некоторых предметов по виденным им за границею образцам.
То же было и
с старинной русской одеждой, на которую Петр в
это же
время воздвиг гонение.
Фонари еще не зажигались, кое-где только начинались освещаться окна домов, а в переулках и закоулках происходили сцены и разговоры, неразлучные
с этим временем во всех городах, где много солдат, извозчиков, работников и особенного рода существ, в виде дам в красных шалях и башмаках без чулок, которые, как летучие мыши, шныряют по перекресткам.
Неточные совпадения
Он так привык теряться в
этом, // Что чуть
с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
И шагом едет в чистом поле, // В мечтанья погрузясь, она; // Душа в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то
с Ольгой стало? // В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где
этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со
временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
— В таком случае, изложите ее письменно. Она пойдет в комиссию всяких прошений. Комиссия всяких прошений, пометивши, препроводит ее ко мне. От меня поступит она в комитет сельских дел, там сделают всякие справки и выправки по
этому делу. Главноуправляющий вместе
с конторою в самоскорейшем
времени положит свою резолюцию, и дело будет сделано.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на
это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в
это время, снявши шапки,
с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Услыша
эти слова, Чичиков, чтобы не сделать дворовых людей свидетелями соблазнительной сцены и вместе
с тем чувствуя, что держать Ноздрева было бесполезно, выпустил его руки. В
это самое
время вошел Порфирий и
с ним Павлушка, парень дюжий,
с которым иметь дело было совсем невыгодно.