Неточные совпадения
Таким образом, история самая живая и красноречивая
будет все-таки не более как прекрасно сгруппированным материалом, если в основание ее не
будет положена
мысль об участии в событиях самого народа.
Но и эти события
были бы, конечно, изложены иначе, если бы автор не руководствовался по преимуществу биографическим интересом и
мыслью о государственном значении Петра для возвышения славы России, — а захотел бы придать своему труду более широкое значение.
Затем автор «Истории Петра Великого» подробно развивает свою
мысль, показывая, в какой степени развиты
были у нас основные государственные элементы, служащие основою могущества и благоденствия гражданских обществ.
Эта
мысль, составившая содержание нашей прошедшей статьи, ожидает еще обширной фактической разработки; но мы не сомневаемся, что чем более станем мы сводить факты народной жизни за вторую половину XVII и первую четверть XVIII века, тем яснее
будет выказываться соответствие между ними, вместо представляющегося на первый раз противоречия.
Мысль преобразования, приведенная им в исполнение,
была, следовательно, доступна этому обществу и могла проявляться в различных его членах, хотя не в такой степени развития, как в пылкой, энергической натуре Петра.
Всякое проявление высокомерия и дерзости боярской, начиная от колких выходок царской няньки, злобной боярыни Хитрово, до посягательств Шакловитого, говорившего, что нечего смотреть на Наталью Кирилловну: «она прежде ничем
была, в лаптях ходила», — всякое подобное проявление, сделавшись известным Петру, должно
было возбуждать в нем горькие чувства и тяжелые
мысли.
Но если даже Петр и до конца жизни не избавился от
мысли, что единственно София
была виновницей бунта, все же происшествия этого времени должны
были открыть ему многое относительно внутреннего управления древней Руси.
Мы до сих пор, по старой привычке, рассмотревши всю деятельность исторического мужа, со всеми ее бесчисленными последствиями, тотчас же проникаемся
мыслью, что все выведенные нами последствия верно и положительно
были им самим рассчитаны.
Мало того, мы старались до сих пор придавать особенное, какое-то мистическое значение всякому действию Петра, доводя до смешной точности
мысль, что вся жизнь Петра
была посвящена заботе о благе его подданных.
Ничего нет легче для биографа, как увлечься страстностью натуры необыкновенного человека и приписать вдохновению высокой
мысли, глубоким соображениям и т. п. то, что
было простым следствием этой страстности.
Вскоре Петр является окруженный иноземцами, и вот видимое основание той
мысли, что усвоение России европейских нравов и обычаев с самого начала правления Петра
было его задушевною
мыслью.
Ясно, что первая
мысль о флоте мелькнула у Петра только при виде иностранных кораблей в Белом море, то
есть в сентябре 1693 года.
Эта
мысль на каждом шагу должна
была преследовать его при азовских неудачах.
«Как ни странно
было это предложение, напоминавшее осаду Херсона великим князем Владимиром в X столетии, — замечает г. Устрялов (том II, стр. 285), — однако же царский совет принял эту
мысль, а Гордон даже с жаром ухватился за нее…
Вот почему мы думаем, что не только о преобразовании государства по образцу европейских Петр в это время еще не думал, но даже и
мысль «о краеугольном камне политического могущества России»
была для него по крайней мере не главною побудительною причиною путешествия.
Но такая
мысль была обычна нашей политике издавна и не составляла какого-нибудь чрезвычайного, громадного замысла.
Такая обстоятельность инструкции ясно показывает, к чему стремились в это время все
мысли Петра, особенно если мы вспомним, что ни по одному из других предметов подобной инструкции не
было дано, между тем как по другим-то предметам они
были, вероятно, гораздо нужнее для послов.
При
мысли об этом необходимо каждому должен представиться вопрос: необходимо ли
было Петру, для сооружения флота в России, самому выучиться в совершенстве обтесывать бревна, вытачивать блоки, прилаживать доски и пр.?
Подобные
мысли во времена Петра могли
быть новы для русских царедворцев, но в Европе такой взгляд на Россию существовал издавна, разумеется, за исключением нескольких громких гипербол, которые позволил себе Карлович сообразно своей цели.
Мысль об этих предметах
была у Петра, как видно из того, что в феврале 1700 года он повелел учредить в Москве комиссию для составления нового Уложения и что, в беседе с Адрианом, изъявлял намерение преобразовать Славяно-греко-латинскую академию в роде университета.
Но очевидно, что Петр не
был слишком занят этим и скоро отклонил свою
мысль от комиссии и академии к своим любимым занятиям.
Ему хотелось еще сказать, что если общественное мнение есть непогрешимый судья, то почему революция, коммуна не так же законны, как и движение в пользу Славян? Но всё это
были мысли, которые ничего не могли решить. Одно несомненно можно было видеть — это то, что в настоящую минуту спор раздражал Сергея Ивановича, и потому спорить было дурно; и Левин замолчал и обратил внимание гостей на то, что тучки собрались и что от дождя лучше итти домой.
За последнее время, устраивая смотр мыслям своим, он все чаще встречал среди них такие отрезвляющие, каковы
были мысли о веретене, о паутине, тогда он чувствовал, что высота, на которую возвел себя, — шаткая высота и что для того, чтоб удержаться на этой позиции, нужно укрепить ее какими-то действиями.
Неточные совпадения
Так
мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль
мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
И вновь задумчивый, унылый // Пред милой Ольгою своей, // Владимир не имеет силы // Вчерашний день напомнить ей; // Он
мыслит: «
Буду ей спаситель. // Не потерплю, чтоб развратитель // Огнем и вздохов и похвал // Младое сердце искушал; // Чтоб червь презренный, ядовитый // Точил лилеи стебелек; // Чтобы двухутренний цветок // Увял еще полураскрытый». // Всё это значило, друзья: // С приятелем стреляюсь я.
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о
былом: // Довольно,
пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И
мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
Или, не радуясь возврату // Погибших осенью листов, // Мы помним горькую утрату, // Внимая новый шум лесов; // Или с природой оживленной // Сближаем думою смущенной // Мы увяданье наших лет, // Которым возрожденья нет? //
Быть может, в
мысли нам приходит // Средь поэтического сна // Иная, старая весна // И в трепет сердце нам приводит // Мечтой о дальней стороне, // О чудной ночи, о луне…