Неточные совпадения
Нет сомнения, что образованному человеку полезно знать, например, в 855 или в 857 году изобретена славянская азбука; полезно иметь сведение
о том, читал ли Кирилл Туровский Библию и были ли в древней Руси люди, знавшие по-испански; полезно знать и то, как следует перевести сомнительный аорист в Фукидидовой истории; —
все это очень полезно…
Все отдавали справедливость его тщательности в издании памятников, красноречию и плавности слога в его учебниках, ловкости рассказа
о событиях новой русской истории; но отзывы
о нем, сколько мы знаем, вовсе не были таковы, как отзывы
о разных наших ученых, двигающих науку вперед.
«Во
всех случаях Петр с благородною откровенностью говорит
о своих неудачах, не скрывая ни огромности потерь, ни важности ошибок, и в то же время с редкою скромностью говорит
о своих личных подвигах» (стр. XXXVII).
Давно ли мы в своих учебниках твердили, — а подрастающее поколение и теперь еще твердит, — фразы вроде следующей: «История всемирная должна говорить
о Петре как об исполине среди
всех мужей, признанных ею великими; история русская должна вписать имя Петра в свои скрижали с благоговением».
Известно
всем и каждому, что человек не творит ничего нового, а только переработывает существующее, значит, история приписывает человеку невозможное, как скоро намеренно уклоняется от своей прямой задачи: рассмотреть деятельность исторического лица как результат взаимного отношения между ним и тем живым материалом (если можно так выразиться
о народе), который подвергался его влиянию.
Говоря
о светлой стороне Руси до Петра, он начинает с того, что издавна
все иноземцы удивлялись обширному пространству России, обилию естественных произведений, безграничной преданности
всех сословий государю, пышности двора, многочисленности войска; но при этом считали Русь державою нестройною, необразованною и малосильною.
В этом почти соглашается сам г. Устрялов, когда возражает против Перри, сказавшего, что «Лефорт находился при Петре с 12-летнего возраста царя, беседовал с ним
о странах Западной Европы,
о тамошнем устройстве войск морских и сухопутных,
о торговле, которую западные народы производят во
всем свете посредством мореплавания и обогащаются ею».
После взятия Азова, когда Петр искал места для гавани и трудился над укреплениями, Лефорт не мог дождаться его и вперед
всех ускакал в Москву, хотя ему, как адмиралу, и не мешало бы позаботиться
о месте для рождавшегося флота, порученного его смотрению.
Действия их под Азовом даже и ему казались нелепыми; «
все шло так беспорядочно и небрежно, — говорит он об осаде Азова, — что мы как будто шутили, вовсе не думая
о важности дела» (Устрялов, том II, стр. 238).
Петр, как мы знаем, держал себя совершенно просто со
всеми и не только запросто показывался народу, но готов был рассуждать
о чем угодно со всяким матросом, плотником, кузнецом.
Мало того, мы старались до сих пор придавать особенное, какое-то мистическое значение всякому действию Петра, доводя до смешной точности мысль, что
вся жизнь Петра была посвящена заботе
о благе его подданных.
В ответ на письмо Петра
о прадеде Адаме Стрешнев отвечал: «Пишет ваша милость, что пребываете, по приказанию божию к прадеду нашему Адаму, в поте лица своего кушаете хлеб свой: и то ведаем, что празден николи, а всегда трудолюбно быть имеешь, и то не для себя, а для
всех православных христиан» (стр. 423).
— Не довольствуется вами, на суше пребывающими, но и здесь, на Нептунусову державу дерзнул, и едва не
все суда, в Кончукорье лежащие, к ярмонке с товары
все пожег; обаче чрез наши труды весьма разорен…» Шутливый тон письма показывает, что, под влиянием радостного впечатления от спуска корабля, Петр вовсе не принял к сердцу известия
о московских пожарах.
После того, насмотревшись на голландские и английские корабли, Петр, по собственным словам его,
всю мысль свою уклонил для строения флота, и «когда за обиды татарские учинилась осада Азова, и потом оный счистливо взят, по неизменному своему желанию не стерпел долго думать
о том, — скоро за дело принялся» (Устрялов, том II, приложение I, стр. 400).
Невозможно прямее и резче опровергнуть
все возгласы, которые делаются опрометчивыми панегиристами
о великих замыслах и планах, какие Петр соединял будто бы с потешными занятиями.
К довершению
всего в Паншине (казачий городок) обнаружился недостаток продовольствия, «от неисправности московских подрядчиков, которые вовсе на заботились
о своевременной поставке запасов; соли не было ни фунта» (Устрялов, том II, стр. 230).
Ни
о средствах сообщения, ни
о продовольствии, ни об артиллерийских и инженерных принадлежностях, ни
о способных офицерах, ни
о внушении воинского духа
всему войску, ни
о порядочном устройстве полков, — ни
о чем не подумали.
Все подобные известия ясно указывали Петру на необходимость образовать правильную военную администрацию и заботиться
о средствах для войны еще более, нежели
о храбрости в битвах.
Опирать
всю силу государства на войске было свойственно тому времени, когда высшие понятия
о благе и величии народов не были еще выработаны.
Поэтому нисколько неудивительно, что и Петр прежде
всего позаботился
о войске, оставив на это время без внимания другие интересы страны.
«Для исполнения полезных таких намерений мы паче
всего старались
о том, чтобы военный наш штат, яко подпору и ограду государства нашего, как возможно наилучше учредить, дабы армии наши составлялись из людей, знающих воинские дела и хранящих добрый порядок и дисциплин…» (см. Туманского, Записки, ч. II, стр. 186–190).
Опорою государства считает он войско и потому паче
всего заботится
о нем; в войске же более ничего не требует, как знание воинских дел, добрый порядок и дисциплин.
Вначале действительно Петр хотел строго хранить свое incognito и, чтобы в Европе не узнали его, употребил даже меру, позволительную разве только при тогдашнем состоянии понятий
о правах частных лиц: он повелел распечатывать
все письма, отправляемые из Москвы за границу через установленную почту, и задерживать те, в которых было хоть слово
о путешествии царя!
Указы 1683 года
о возобновлении крепостных актов, истребленных в майский мятеж в Холопьем приказе;
о возвращении владельцам холопей, насильно вынудивших у них отпускные во время мятежа;
о сыске беглых крестьян;
о возобновлении писцовых книг и пр. —
все эти указы мало, как кажется, принесли пользы.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; //
Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной //
О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И
о былом воспоминать?
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша
вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, //
О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали
о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим
о старине». — // «
О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче
всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И
всё одно и то же квакать, // Жалеть
о прежнем,
о былом: // Довольно, пойте
о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,