Неточные совпадения
Мы хотели тогда же говорить о ней, но почувствовали, что нам необходимо пришлось бы при этом повторить многие из прежних наших соображений, и потому решились молчать о «Грозе», предоставив читателям, которые поинтересовались нашим мнением, проверить на ней те общие замечания,
какие мы высказали об Островском
еще за несколько месяцев до появления этой пьесы.
Занавес открывается: Кудряш с Кулигиным говорят о том,
какой ругатель Дикой, вслед за тем является и Дикой и
еще за кулисами ругается…
Эти писатели были одарены так богато природою, что умели
как бы по инстинкту приблизиться к естественным понятиям и стремлениям, которых
еще только искали современные им философы с помощью строгой науки.
Тогда
как мыслители, привязываясь к самым незначительным признакам и неотступно преследуя попавшуюся мысль до самых последних ее оснований, нередко подмечают новое движение в самом
еще ничтожном его зародыше, — литераторы по большей части оказываются менее чуткими: они подмечают и рисуют возникающее движение тогда уже, когда оно довольно явственно и сильно.
Как скоро этого нет, литературное произведение теряет всякое значение, оно становится даже вредным, потому что служит не к просветлению человеческого сознания, а напротив,
еще к большему помраченью.
Если все это
еще и встречается ныне по местам, то не иначе,
как в виде исключения; общее же положение изменилось к лучшему.
Смолоду
еще показывают некоторую любознательность, но пищи взять ей неоткуда: сведения заходят к ним, точно в древней Руси времен, Даниила Паломника, только от странниц, да и тех уж нынче немного настоящих-то; приходится довольствоваться такими, которые «сами, по немощи своей, далеко не ходили, а слыхать много слыхали»,
как Феклуша в «Грозе».
Да
еще мало того,
как бы она осмелилась не верить да допытываться, когда старшие и лучшие люди так положительно успокоиваются в убеждении, что принятые ими понятия и образ жизни — наилучшие в мире и что все новое происходит от нечистой силы?
Ведь она проклянет нас, будет бегать,
как зачумленных, — не по злобе, не по расчетам, а по глубокому убеждению в том, что мы сродни антихристу; хорошо
еще, если только полоумными сочтет и будет подсмеиваться…
Им нужно не только, чтоб их уважали, но чтоб уважение это выражалось именно в известных формах: вот
еще на
какой степени стоят они!
Поправить свои дела они уж и не рассчитывают; но они знают, что их своевольство
еще будет иметь довольно простора до тех пор, пока все будут робеть перед ними; и вот почему они так упорны, так высокомерны, так грозны даже в последние минуты, которых уже немного осталось им,
как они сами чувствуют.
Благоговейные рассказы старых лакеев о том,
как их вельможные бары травили мелких помещиков, надругались над чужими, женами и невинными девушками, секли на конюшне присланных к ним чиновников, и т. п., — рассказы военных историков о величии какого-нибудь Наполеона, бесстрашно жертвовавшего сотнями тысяч людей для забавы своего гения, воспоминания галантных стариков о каком-нибудь Дон-Жуане их времени, который «никому спуску не давал» и умел опозорить всякую девушку и перессорить всякое семейство, — все подобные рассказы доказывают, что
еще и не очень далеко от нас это патриархальное время.
Ни одна из критик на «Грозу» не хотела или не умела представить надлежащей оценки этого характера; поэтому мы решаемся
еще продлить нашу статью, чтобы с некоторой обстоятельностью изложить,
как мы понимаем характер Катерины и почему создание его считаем так важным для нашей литературы.
Вообще — в женщине, даже достигшей положения независимого и con amore упражняющейся в самодурстве, видно всегда ее сравнительное бессилие, следствие векового ее угнетения: она тяжеле, подозрительней, бездушней в своих требованиях; здравому рассуждению она не поддается уже не потому, что презирает его, а скорее потому, что боится с ним не справиться: «Начнешь, дескать, рассуждать, а
еще что из этого выйдет, — оплетут
как раз», — и вследствие того она строго держится старины и различных наставлений, сообщенных ей какою-нибудь Феклушею…
Выходя замуж за Тихона Кабанова, она и его не любила, она
еще и не понимала этого чувства; сказали ей, что всякой девушке надо замуж выходить, показали Тихона
как будущего мужа, она и пошла за нею, оставаясь совершенно индифферентною к этому шагу.
Нет, Катерина не привыкнет к ним никогда; она
еще не знает, на что и
как она решится, она ничем не нарушает своих обязанностей к свекрови, делает все возможное, чтобы хорошо уладиться с мужем, но по всему видно, что она чувствует свое положение и что ее тянет вырваться из него.
Какие же мне
еще слова говорить!» — и торопится отделаться от жены.
Катерина не такова: развязка ее любви при всей домашней обстановке — видна заранее
еще тогда,
как она только подходит к делу.
Она все мечтает,
как бы ей «полететь невидимо, куда бы захотела»; а то такая мысль приходит: «Кабы моя воля, каталась бы я теперь на Волге, на лодке, с песнями, либо на тройке на хорошей, обнявшись…» — «Только не с мужем», — подсказывает ей Варя, и Катерина не может скрыть своего чувства и сразу ей открывается вопросом: «А ты почем знаешь?» Видно, что замечание Варвары для нее самой объяснило многое: рассказывая так наивно свои мечты, она
еще не понимала хорошенько их значения.
А может, такого случая-то
еще во всю жизнь не выйдет…» Этот монолог возбудил в некоторых критиках охоту иронизировать над Катериною,
как над бесстыжею ипокриткою; но мы не знаем большего бесстыдства,
как уверять, будто бы мы или кто-нибудь из наших идеальных друзей не причастен таким сделкам с совестью…
Борис хорошо понимает, что Дикой никогда не признает его почтительным и, следовательно, ничего не даст ему; да этого мало, Борис так рассуждает: «Нет, он прежде наломается над нами, наругается всячески,
как его душе угодно, а кончит все-таки тем, что не даст ничего или так какую-нибудь малость, да
еще станет рассказывать, что из милости дал, что и этого бы, не следовало».
Если же наши мысли сообразны с пьесою, то мы просим ответить
еще на один вопрос: точно ли русская живая натура выразилась в Катерине, точно ли русская обстановка во всем, ее окружающем, точно ли потребность возникающего движения русской жизни сказалась в смысле пьесы,
как она понята нами?
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Приятно дерзкой эпиграммой // Взбесить оплошного врага; // Приятно зреть,
как он, упрямо // Склонив бодливые рога, // Невольно в зеркало глядится // И узнавать себя стыдится; // Приятней, если он, друзья, // Завоет сдуру: это я! //
Еще приятнее в молчанье // Ему готовить честный гроб // И тихо целить в бледный лоб // На благородном расстоянье; // Но отослать его к отцам // Едва ль приятно будет вам.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Чуть отрок, Ольгою плененный, // Сердечных мук
еще не знав, // Он был свидетель умиленный // Ее младенческих забав; // В тени хранительной дубравы // Он разделял ее забавы, // И детям прочили венцы // Друзья-соседи, их отцы. // В глуши, под сению смиренной, // Невинной прелести полна, // В глазах родителей, она // Цвела
как ландыш потаенный, // Не знаемый в траве глухой // Ни мотыльками, ни пчелой.
Когда б он знал,
какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, // Да недогадлива была.