по произведению «Когда же придёт настоящий день?» (Добролюбов Н. А., 1860) искать по всей классике
Область поиска
«Когда же придёт настоящий день?» (Добролюбов Н. А., 1860) по всей классике
Певец чистой, идеальной женской любви, г. Тургенев так глубоко заглядывает в юную, девственную душу, так полно охватывает ее и с таким вдохновенным трепетом, с таким жаром любви рисует ее лучшие мгновения, что нам в его рассказе так и чуется — и колебание девственной груди, и тихий вздох, и увлаженный взгляд, слышится каждое биение взволнованного сердца, и наше собственное сердце млеет и замирает от томного чувства, и благодатные слезы не раз подступают к глазам, и из груди рвется что-то такое, — как будто мы свиделись с старым другом после долгой разлуки или возвращаемся с чужбины к родимым местам.
Отцу не нравились его столичные привычки, его фраки, жабо, книги, его флейта, его опрятность, в которой недаром чуялась ему гадливость; он то и дело жаловался и ворчал на сына.
Всюду блеск, простор и свобода, весело зелены луга, ласково ясно голубое небо; в спокойном движении воды чуется сдержанная сила, в небе над нею сияет щедрое солнце мая, воздух напоен сладким запахом хвойных деревьев и свежей листвы. А берега всё идут навстречу, лаская глаза и душу своей красотой, и всё новые картины открываются на них.
Ромашову всегда чуялось в его прекрасном сумрачном лице, странная бледность которого еще сильнее оттенялась черными, почти синими волосами, что-то напряженное, сдержанное и жестокое, что-то присущее не человеку, а огромному, сильному зверю.
Ветер стучал в окна, в крышу; слышался свист, и в печи домовой жалобно и угрюмо напевал свою песенку. Был первый час ночи. В доме все уже легли, но никто не спал, и Наде все чуялось, что внизу играют на скрипке. Послышался резкий стук, должно быть сорвалась ставня. Через минуту вошла Нина Ивановна в одной сорочке, со свечой.
Безотчётная робость овладевала им, когда он вступал под его сумрачную сень, сонную, «дремучую» тишину; в глухом, беззвучном шуме его вековых вершин чуялось что-то зловещее; ежеминутное ожидание непредвиденной опасности напрягало нервы, будоражило воображение.
– В воздухе чуется что-то недоброе, – проговорил он.
Безотчётная робость овладевала им, когда он вступал под его сумрачную сень, сонную, «дремучую» тишину; в глухом, беззвучном шуме его вековых вершин чуялось что-то зловещее; ежеминутное ожидание непредвиденной опасности напрягало нервы, будоражило воображение.