Полно, так ли, голубчики?» Как хотите, а ведь это чуть не вызов со стороны бедного чиновничка: видно, не совсем же угомонилось его сердце, не совсем успокоился он на том, что «если бы мы друг другу тону не задавали,
то и свет бы не стоял, и порядку бы не было».
Неточные совпадения
Вещи, самые чуждые для нас в нашей привычной жизни, кажутся нам близкими в создании художника: нам знакомы, как будто родственные,
и мучительные искания Фауста,
и сумасшествие Лира,
и ожесточение Чайльд-Гарольда; читая их, мы до
того подчиняемся творческой силе гения, что находим в себе силы, даже из-под всей грязи
и пошлости, обсыпавшей нас, просунуть голову на
свет и свежий воздух
и сознать, что действительно создание поэта верно человеческой природе, что так должно быть, что иначе
и быть не может…
А на
том свете, говорят индийцы, из семи кругов, в которых давались смертным разные виды блаженства, самым высшим считался
тот, где человек терял совершенно свою личность, волю, сознание, погружался в лоно Брамы
и решительно, без следа, уничтожался в нем.
Тем не менее во время уже очень недавнее, когда кто-то крикнул: «Прогресс!», да
и спрятался, —
и пошли с
тех пор хвалить прогресс
и бранить застой на чем
свет стоит.
И приходит он к idee fixe, к пункту своего помешательства: что жить в
свете можно только интригами, что хорошо на
свете только
тому, кто хитрит, подличает, других обижает…
Добро бы был при месте большом, женой обладал, детей поразвел; добро б его там под суд какой ни на есть притянули; а
то ведь
и человек совсем дрянь, с одним сундуком
и с немецким замком; лежал с лишком двадцать лет за ширмами, молчал,
свету и горя не знал, скопидомничал,
и вдруг вздумалось теперь человеку, с пошлого, с праздного слова какого-нибудь, совсем перевернуть себе голову, совсем забояться о
том, что на
свете вдруг стало жить тяжело…
Самое различение буржуазии и пролетариата носит аксиологический характер, есть различение зла и добра,
тьмы и света, почти манихейское деление мира на две части, на царство тьмы и царство света.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос
света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, //
И то сказать, что
и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный,
и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый
свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Условий
света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в
то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность //
И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны
и людей // На самом утре наших дней.
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж
тем // Между двух теток, у колонны, // Не замечаема никем, // Татьяна смотрит
и не видит, // Волненье
света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, // В деревню, к бедным поселянам, // В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим цветам, к своим романам //
И в сумрак липовых аллей, // Туда, где он являлся ей.