Неточные совпадения
—
Я был
бы последний дурак, —
сказал я. — Надо
мной издевались, над пьяным, напоили
меня.
Черт побери! —
сказал я наконец, стараясь во что
бы то ни стало овладеть собой, и встал, жаждя вызвать в душе солидную твердость.
— Если хочешь знать. Даже
скажу больше, — не будь
я так хорошо вышколена и выветрена, в складках сердца где-нибудь мог
бы завестись этот самый микроб, — страстишка. Но бедняга слишком… последнее перевешивает. Втюриться совершенно невыгодно.
Надо
сказать, что заговоры вообще
я считал самым нормальным явлением и был
бы очень неприятно задет отсутствием их в таком месте, где обо всем надо догадываться;
я испытывал огромное удовольствие, — более, — глубокое интимное наслаждение, но оно, благодаря крайне напряженному сцеплению обстоятельств, втянувших
меня сюда, давало себя знать, кроме быстрого вращения мыслей, еще дрожью рук и колен; даже когда
я открывал, а потом закрывал рот, зубы мои лязгали, как медные деньги.
Здесь
мной овладело, так
сказать, равновесие намерения, потому что ни в одной из предстоящих сторон или крыльев поперечного прохода не было ничего отличающего их одну от другой, ничего, что могло
бы обусловить выбор, — они были во всем и совершенно равны.
— В том, что неосязаемо, —
сказал Ганувер, продолжая о неизвестном. —
Я как
бы нахожусь среди множества незримых присутствий. — У него был усталый грудной голос, вызывающий внимание и симпатию. — Но у
меня словно завязаны глаза, и
я пожимаю, — беспрерывно жму множество рук, — до утомления жму, уже перестав различать, жестка или мягка, горяча или холодна рука, к которой
я прикасаюсь; между тем
я должен остановиться на одной и боюсь, что не угадаю ее.
Жуя,
я не переставал обдумывать одну штуку, которую не решался
сказать, но
сказать очень хотел и, может быть, не
сказал бы, но Дюрок заметил мой упорный взгляд.
Теперь
я ответил
бы, что опасность была необходима для душевного моего спокойствия. «Пылающий мозг и холодная рука» — как поется в песне о Пелегрине.
Я сказал бы еще, что от всех этих слов и недомолвок, приготовлений, переодеваний и золотых цепей веет опасностью точно так же, как от молока — скукой, от книги — молчанием, от птицы — полетом, но тогда все неясное было
мне ясно без доказательств.
— «
Я судил не по ней, —
сказал Дюрок, —
я, может быть, ошибся
бы сам, но психический аромат Томсона и Галуэя довольно ясен».
—
Я мог
бы ответить вам на все или почти на все ваши вопросы, но теперь не
скажу ничего.
Я вас спрашиваю только: дома Молли Варрен?
Я подумал, что у него сделались в глазах темные круги от слепого блеска белой гальки; он медленно улыбнулся, не открывая глаз, потом остановился вторично с немного приподнятой рукой.
Я не знал, что он думает. Его глаза внезапно открылись, он увидел
меня, но продолжал смотреть очень рассеянно, как
бы издалека; наконец, заметив, что
я удивлен, Дюрок повернулся и, ничего не
сказав, направился далее.
Это была девушка или девочка? —
я не смог
бы сказать сразу, но склонялся к тому, что девочка.
— Так, —
сказал он, смотря на
меня с проступающей понемногу улыбкой. — Уже подслушал! Ты думаешь,
я не вижу, что ямы твоих сапогов идут прямехонько от окна? Эх, Санди, капитан Санди, тебя нужно
бы прозвать не «
Я все знаю», а «
Я все слышу!».
— Если сцена, —
сказал он, входя, — то надо закрывать дверь. Кое-что
я слышал. Мамаша Арколь, будьте добры дать немного толченого перцу для рагу. Рагу должно быть с перцем. Будь у
меня две руки, — продолжал он в том же спокойном деловом темпе, —
я не посмотрел
бы на тебя, Лемарен, и вбил
бы тебе этот перец в рот. Разве так обращаются с девушкой?
Я думал также: как просто, как великодушно по отношению ко
мне было
бы Попу, — еще днем, когда мы ели и пили, —
сказать: «Санди, вот какое у нас дело…» — и ясным языком дружеского доверия посвятить
меня в рыцари запутанных тайн. Осторожность, недолгое знакомство и все прочее, что могло Попу мешать,
я отбрасывал, даже не трудясь думать об этом, — так
я доверял сам себе.
Это была фея, клянусь честью! — «Послушайте, —
сказал я, — кто вы?…» Катер обогнул кусты и предстал перед ее — не то чтобы недовольным, но
я сказал бы, — не желающим чего-то лицом.
— Если
бы я мог, — ответил в бешенстве Галуэй, — если
бы я мог передать вам свое полнейшее равнодушие к мнению обо
мне всех вас, — так как оно есть в действительности, чтобы вы поняли его и остолбенели, —
я не колеблясь
сказал бы: «Пирог» и ушел с вашим чеком, смеясь в глаза. Но
я сбит. Вы можете
мне не поверить.
— Ты много искал, сравнивал? У тебя большой опыт? — спросил Дюрок, хватая
меня за ухо и усаживая. — Молчи. Учись, войдя в дом, хотя
бы и после пяти лет,
сказать несколько незначительных фраз, ходящих вокруг и около з н а ч и т е л ь н о г о, а потому как
бы значительных.
Неточные совпадения
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной,
я сказал. //
Я б мог
сказать: в Одессе грязной — // И тут
бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
Когда
бы жизнь домашним кругом //
Я ограничить захотел; // Когда б
мне быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился
я хоть миг единой, — // То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. //
Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, //
Я, верно б, вас одну избрал // В подруги дней моих печальных, // Всего прекрасного в залог, // И был
бы счастлив… сколько мог!
Как их писали в мощны годы, // Как было встарь заведено…» // — Одни торжественные оды! // И, полно, друг; не всё ль равно? // Припомни, что
сказал сатирик! // «Чужого толка» хитрый лирик // Ужели для тебя сносней // Унылых наших рифмачей? — // «Но всё в элегии ничтожно; // Пустая цель ее жалка; // Меж тем цель оды высока // И благородна…» Тут
бы можно // Поспорить нам, но
я молчу: // Два века ссорить не хочу.
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива, как Светлана, // Вошла и села у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «
Я выбрал
бы другую, // Когда б
я был, как ты, поэт. // В чертах у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, // Как эта глупая луна // На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И после во весь путь молчал.
— Так как моя бричка, —
сказал Чичиков, — не пришла еще в надлежащее состояние, то позвольте
мне взять у вас коляску.
Я бы завтра же, эдак около десяти часов, к нему съездил.