Неточные совпадения
Мне следовало быть на палубе: второй матрос «Эспаньолы» ушел к любовнице, а шкипер и его брат сидели в трактире, — но было холодно и мерзко вверху. Наш кубрик был простой дощатой норой с двумя настилами из голых досок и сельдяной бочкой-столом. Я размышлял о красивых комнатах, где тепло, нет блох. Затем я обдумал только
что слышанный разговор. Он встревожил меня, — как будете встревожены вы,
если вам скажут,
что в соседнем саду опустилась жар-птица или расцвел розами старый пень.
Если я мальчик, как назвала меня однажды бойкая девушка с корзиной дынь, — она сказала: «Ну-ка, посторонись, мальчик», — то почему я думаю о всем большом: книгах, например, и о должности капитана, семье, ребятишках, о том, как надо басом говорить: «Эй вы, мясо акулы!»
Если же я мужчина, —
что более всех других заставил меня думать оборвыш лет семи, сказавший, становясь на носки: «Дай-ка прикурить, дядя!» — то почему у меня нет усов и женщины всегда становятся ко мне спиной, словно я не человек, а столб?
Мне показалось странным,
что в такой тьме можно установить возраст. В этот момент мне хотелось быть шкипером. Я бы сказал — густо, окладисто, с хрипотой, — что-нибудь отчаянное, например: «Разорви тебя ад!» — или: «Пусть перелопаются в моем мозгу все тросы,
если я что-нибудь понимаю!»
— Сухопутная дорога, — сказал старший, которого звали Дюрок, — отнимает два дня, ветер для лодки силен, а быть нам надо к утру. Скажу прямо,
чем раньше, тем лучше… и ты повезешь нас на мыс Гардена,
если хочешь заработать, — сколько ты хочешь получить, Санди?
— Плывем… О рай земной! — Ничего худого не чувствовал я сердцем в словах этих людей, но видел,
что забота и горячность грызут их. Мой дух напоминал трамбовку во время ее работы. Предложение заняло дух и ослепило меня. Я вдруг согрелся.
Если бы я мог, я предложил бы этим людям стакан грога и сигару. Я решился без оговорок, искренно и со всем согласясь, так как все было правда и Гро сам вымолил бы этот билет,
если бы был тут.
Мы вышли из гавани на крепком ветре, с хорошей килевой качкой, и, как повернули за мыс, у руля стал Эстамп, а я и Дюрок очутились в каюте, и я воззрился на этого человека, только теперь ясно представив, как чувствует себя дядя Гро,
если он вернулся с братом из трактира.
Что он подумает обо мне, я не смел даже представить, так как его мозг, верно, полон был кулаков и ножей, но я отчетливо видел, как он говорит брату: «То ли это место или нет? Не пойму».
— У мыса Гардена стоит дом моего друга Ганувера. По наружному фасаду в нем сто шестьдесят окон,
если не больше. Дом в три этажа. Он велик, друг Санди, очень велик. И там множество потайных ходов, есть скрытые помещения редкой красоты, множество затейливых неожиданностей. Старинные волшебники покраснели бы от стыда,
что так мало придумали в свое время.
Я подвержен гневу, и
если гнев взорвал мою голову, немного надо, чтобы, забыв все, я рванулся в кипящей тьме неистового порыва дробить и бить
что попало.
Или был прав бродяга Боб Перкантри, который говорил,
что «
если случай поддел тебя на вилку, знай,
что перелетишь на другую».
Когда я размышлял об этом, во мне мелькнули чувство сопротивления и вопрос: «А
что,
если, поужинав, я надену шапку, чинно поблагодарю всех и гордо, таинственно отказываясь от следующих, видимо, готовых подхватить „вилок“, выйду и вернусь на „Эспаньолу“, где на всю жизнь случай этот так и останется „случаем“, о котором можно вспоминать целую жизнь, делая какие угодно предположения относительно „могшего быть“ и „неразъясненного сущего“.
Следует упомянуть,
что к этому моменту я был чрезмерно возбужден резкой переменой обстановки и обстоятельств, неизвестностью,
что за люди вокруг и
что будет со мной дальше, а также наивной, но твердой уверенностью,
что мне предстоит сделать нечто особое именно в стенах этого дома, иначе я не восседал бы в таком блестящем обществе.
Если мне не говорят,
что от меня требуется, — тем хуже для них: опаздывая, они, быть может, рискуют. Я был высокого мнения о своих силах.
—
Если я что-нибудь «знаю», так это следующее. Приметьте. Я знаю,
что никогда не буду насмехаться над человеком,
если он у меня в гостях и я перед тем делил с ним один кусок и один глоток. А главное, — здесь я разорвал Попа глазами на мелкие куски, как бумажку, — я знаю,
что никогда не выболтаю,
если что-нибудь увижу случайно, пока не справлюсь, приятно ли это будет кое-кому.
— Так вот, мы это дело обдумали и решили,
если ты хочешь. Ступай к Попу, в библиотеку, там ты будешь разбирать… — он не договорил,
что разбирать. — Нравится он вам, Поп? Я знаю,
что нравится.
Если он немного скандалист, то это полбеды. Я сам был такой. Ну, иди. Не бери себе в поверенные вино, милый ди-Сантильяно. Шкиперу твоему послан приятный воздушный поцелуй; все в порядке.
— Пять?… — Он покраснел, отойдя к стене у стола, где висел шнур с ручкой, как у звонка. — Смотрите, Санди, как вам будет удобно есть и пить:
если вы потянете шнур один раз, — по лифту, устроенному в стене, поднимется завтрак. Два раза — обед, три раза — ужин; чай, вино, кофе, папиросы вы можете получить когда угодно, пользуясь этим телефоном. — Он растолковал мне, как звонить в телефон, затем сказал в блестящую трубку: — Алло!
Что? Ого, да, здесь новый жилец. — Поп обернулся ко мне: —
Что вы желаете?
Дверца шкапа не была прикрыта совсем плотно, так
что я оттащил ее ногтями, думая хотя стать за ее прикрытием,
если шкап окажется полон.
Если я
чего опасался, то единственно — большого труда выбраться из тайного к явному; обнаружение меня здесь хозяевами этого дома я немедленно смягчил бы рассказом о подслушанном разговоре и вытекающем отсюда желании скрыться.
Я не ошибусь,
если обозначу все расстояние от конца до конца прохода в 50 футов, и когда я пронесся по всему расстоянию, то, обернувшись, увидел,
что в конце, оставленном мной, ничто не изменилось, следовательно, меня не собирались ловить.
— Санди, — сказал он, встрепенувшись и садясь рядом, — виноват-то ты виноват. Засыпая, ты бормотал о разговоре в библиотеке. Это для меня очень важно, и я поэтому не сержусь. Но слушай:
если так пойдет дальше, ты действительно будешь все знать. Рассказывай,
что было с тобой.
— Думаю, — сказал я, —
что полчаса будет достаточно,
если ветер хорош. Вы хотите ехать туда?
— Ну, вот видите! — сказал Поп Дюроку. — Человек с отчаяния способен на все. Как раз третьего дня он сказал при мне этой самой Дигэ: «
Если все пойдет в том порядке, как идет сейчас, я буду вас просить сыграть самую эффектную роль». Ясно, о
чем речь. Все глаза будут обращены на нее, и она своей автоматической, узкой рукой соединит ток.
—
Если вы говорите серьезно, — ответил я, — я скажу вот
что: раз дело опасное, всякий человек может быть только полезен.
Матрос, о котором я говорю, относился презрительно и с ненавистью ко всему,
что не было на Пустыре, и,
если с ним спорили, неприятно бледнел, улыбаясь так жутко,
что пропадала охота спорить.
Я заметил, когда пожил довольно,
что наша память лучше всего усваивает прямое направление, например, улицу; однако представление о скромной квартире (
если она не ваша), когда вы побыли в ней всего один раз, а затем пытаетесь припомнить расположение предметов и комнат, — есть наполовину собственные ваши упражнения в архитектуре и обстановке, так
что, посетив снова то место, вы видите его иначе.
— Выворачивайся как знаешь,
если кто-нибудь пристанет с расспросами, но лучше всего скажи,
что был отдельно, гулял, а про нас ничего не знаешь.
Он сказал последние слова так громко,
что они были бы слышны через полураскрытую в следующую комнату дверь, —
если бы там был кто-нибудь. На лбу Варрена появился рисунок жил.
Я выбежал за ним с обожанием, с восторгом зрителя, получившего высокое наслаждение. Много я слышал о силачах, но первый раз видел сильного человека, казавшегося не сильным, — не таким сильным. Я весь горел, ликовал, ног под собой не слышал от возбуждения.
Если таково начало нашего похода, то
что же предстоит впереди?
— Я не против, — возразила особа, — а даже наоборот. Они девушкой вертят, как хотят; очень жаль девочку, потому
что,
если не вступиться, ее слопают.
При мысли,
что Дюрок прикладывает руку к ее груди, у меня самого сильно забилось сердце. Вся история, отдельные черты которой постепенно я узнавал, как бы складывалась на моих глазах из утреннего блеска и ночных тревог, без конца и начала, одной смутной сценой. Впоследствии я узнал женщин и уразумел,
что девушка семнадцати лет так же хорошо разбирается в обстоятельствах, поступках людей, как лошадь в арифметике. Теперь же я думал,
что если она так сильно противится и огорчена, то, вероятно, права.
— Я говорю ей, Эстамп,
что,
если любовь велика, все должно умолкнуть, все другие соображения.
—
Если даже вы принесете ему несчастье, как уверены в том, — не бойтесь ничего, даже несчастья, потому
что это будет общее ваше горе, и это горе — любовь.
— Вы можете, конечно, догадаться о причинах, — сказал Поп, —
если примете во внимание,
что Ганувер всегда верен своему слову. Все было устроено ради Молли; он думает,
что ее не будет, однако не считает себя вправе признать это, пока не пробило двенадцать часов ночи. Итак, вы догадываетесь,
что приготовлен сюрприз?
Он сделал вид,
что не слышал вопроса, и я дал себе клятву не спрашивать об этом предмете,
если он так явно вызывает молчание. Затем Поп перешел к подозрениям относительно Томсона и Галуэя.
— Итак, надо увериться.
Если подозрение подтвердится, — а я думаю,
что эти три человека принадлежат к высшему разряду темного мира, — то наш план — такой план есть — развернется ровно в двенадцать часов ночи.
Если же далее не окажется ничего подозрительного, план будет другой.
Когда мы высыпаемся, нет нужды смотреть на часы, — внутри нас,
если не точно, то с уверенностью, сказано уже,
что спали мы долго.
Поднявшись опять, я предпринял круговое путешествие около наружной стены, стараясь видеть все время с одной стороны окна, но никак не мог найти галерею, через которую шел днем; найди я ее, можно было бы рассчитывать
если не на немедленный успех, то хотя на то,
что память начнет работать.
— Очень приятно, — заявил я, кланяясь с наивозможной грацией. — Я посмотрю на нее тоже через десять лет, а
если умру, то оставлю сына, чтобы он мог прочесть,
что там написано.
Войдя в голубой зал, где на великолепном паркете отражались огни люстр, а также и мои до колен ноги, я прошел мимо оброненной розы и поднял ее на счастье,
что,
если в цветке будет четное число лепестков, я увижу сегодня Молли.
— Мы вам покажем! — заявила она, и
если волновалась, то нельзя ничего было заметить. — Откровенно скажу, я сама не знаю,
что произойдет.
Если дом станет летать по воздуху, держитесь за стулья!
Вам была нужна одна женщина, —
если бы я ее бросил для вас — моя любовница, Этель Мейер; в этом доме она как раз то,
что требуется.
Ведь здесь двадцать выходов, толпа, суматоха, переполох, и,
если они переоделись, изменив внешность, то вполне понятно,
что Дрек сплоховал.