— Я не понимаю, — сказала Биче, задумавшись, — каким образом получилось такое грозное и грязное противоречие. С любовью был построен этот корабль. Он возник из внимания и заботы. Он был чист. Едва ли можно будет забыть о его падении, о
тех историях, какие произошли на нем, закончившись гибелью троих людей: Геза, Бутлера и Синкрайта, которого, конечно, арестуют.
Неточные совпадения
— Это —
история, которая вас удивит, — ответил я после
того, как выразил свою благодарность, крепко пожав его руку. — Меня зовут Гарвей. Я плыл туда же, куда вы плывете теперь, в Гель-Гью, на судне «Бегущая по волнам» под командой капитана Геза и был ссажен им вчера вечером на шлюпку после крупной ссоры.
Остальное в моем рассказе не требовало искажения, отчего характер Геза, после
того как я посвятил слушателей в
историю с пьяной женщиной, немедленно стал предметом азартного обсуждения.
Шкипер не обманул меня
тем, что начал с торговли, сказав: «Не слышали ли вы что-нибудь относительно хлопковых семян?» Затем Проктор перешел к самому интересному: разговору снова о моей
истории.
Разговор еще несколько раз возвращался к моей
истории, затем Дэзи ушла, и минут через пять после
того я встал. Проктор проводил меня в кубрик.
Но, как ни искушены были эти моряки в
историях о плавающих бутылках, встречаемых ночью ледяных горах, бунтах экипажей и потрясающих шквалах, я увидел, что им неизвестна
история «Марии Целесты», а также пятимесячное блуждание в шлюпке шести человек, о котором писал М. Твен, положив
тем начало своей известности.
— Вот и вся
история, — закончил Больт. — Что было на корабле потом, конечно, не интересно, а с
тех пор пошел слух, что Фрези Грант иногда видели
то тут,
то там, ночью или на рассвете. Ее считают заботящейся о потерпевших крушение, между прочим; и
тот, кто ее увидит, говорят, будет думать о ней до конца жизни.
Видя, что Кук действительно сплетник, я уклонился от выслушивания подробностей этой
истории просто
тем, что взял шляпу и вышел, сославшись на неотложные дела, но он, выйдя со мной в коридор, кричал вслед окрепшим голосом...
— Вы думаете, что я дурочка? — поставила она вопрос прямо. — Если судья здесь и так вежлив, что послал вас рассказывать о себе таинственные
истории,
то будьте добры ему передать, что мы — тоже, может быть, — здесь!
Мы вошли в дом, и Филатр рассказал нам свою
историю. Дэзи сначала была молчалива и вопросительна, но, начав улыбаться, быстро отошла, принявшись, по своему обыкновению, досказывать за Филатра, если он останавливался. При этом она обращалась ко мне, поясняя очень рассудительно и почти всегда невпопад, как
то или это происходило, — верный признак, что она слушает очень внимательно.
Я помню из них три: немецкую брошюру об унавоживании огородов под капусту — без переплета, один
том истории Семилетней войны — в пергаменте, прожженном с одного угла, и полный курс гидростатики.
A propos к Сен-Симону. Когда полицмейстер брал бумаги и книги у Огарева, он отложил
том истории французской революции Тьера, потом нашел другой… третий… восьмой. Наконец, он не вытерпел и сказал: «Господи! какое количество революционных книг… И вот еще», — прибавил он, отдавая квартальному речь Кювье «Sur les revolutions du globe terrestre».
Неточные совпадения
После всего этого события было и неловко, —
тем более, что о нем множество ходило в городе самых неблагоприятных
историй.
Даже из-за него уже начинали несколько ссориться: заметивши, что он становился обыкновенно около дверей, некоторые наперерыв спешили занять стул поближе к дверям, и когда одной посчастливилось сделать это прежде,
то едва не произошла пренеприятная
история, и многим, желавшим себе сделать
то же, показалась уже чересчур отвратительною подобная наглость.
Так как он первый вынес
историю о мертвых душах и был, как говорится, в каких-то тесных отношениях с Чичиковым, стало быть, без сомнения, знает кое-что из обстоятельств его жизни,
то попробовать еще, что скажет Ноздрев.
В Коби мы расстались с Максимом Максимычем; я поехал на почтовых, а он, по причине тяжелой поклажи, не мог за мной следовать. Мы не надеялись никогда более встретиться, однако встретились, и, если хотите, я расскажу: это целая
история… Сознайтесь, однако ж, что Максим Максимыч человек, достойный уважения?.. Если вы сознаетесь в этом,
то я вполне буду вознагражден за свой, может быть, слишком длинный рассказ.
Перечитывая эти записки, я убедился в искренности
того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки.
История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее
истории целого народа, особенно когда она — следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление. Исповедь Руссо имеет уже недостаток, что он читал ее своим друзьям.