Неточные совпадения
Мне рассказали, что я очутился в Лиссе благодаря одному из
тех резких заболеваний,
какие наступают внезапно. Это произошло в пути. Я был снят с поезда при беспамятстве, высокой температуре и помещен в госпиталь.
Когда опасность прошла, доктор Филатр, дружески развлекавший меня все последнее время перед
тем,
как я покинул палату, позаботился приискать мне квартиру и даже нашел женщину для услуг. Я был очень признателен ему,
тем более что окна этой квартиры выходили на море.
— Дорогой Гарвей, мне кажется, что я невольно удерживаю вас в нашем городе. Вы могли бы уехать, когда поправитесь, без всякого стеснения из-за
того, что я нанял для вас квартиру. Все же, перед
тем как путешествовать дальше, вам необходим некоторый уют — остановка внутри себя.
Я видел хозяина всего один раз, когда платил деньги.
То был грузный человек с лицом кавалериста и тихими, вытолкнутыми на собеседника голубыми глазами. Зайдя получить плату, он не проявил ни любопытства, ни оживления,
как если бы видел меня каждый день.
Среди уродливых отражений жизненного закона и его тяжбы с духом моим я искал, сам долго не подозревая
того, — внезапное отчетливое создание: рисунок или венок событий, естественно свитых и столь же неуязвимых подозрительному взгляду духовной ревности,
как четыре наиболее глубоко поразившие нас строчки любимого стихотворения. Таких строчек всегда — только четыре.
Я был или мог быть в городах этих, но имена гаваней означали для меня другой «Тулон» и вовсе не
тот «Сидней»,
какие существовали действительно; надписи золотых букв хранили неоткрытую истину.
Я навещал Стерса и находил в этих посещениях невинное удовольствие, сродни прохладе компресса, приложенного на больной глаз. Стерс любил игру в карты, я — тоже, а так
как почти каждый вечер к нему кто-нибудь приходил,
то я был от души рад перенести часть остроты своего состояния на угадывание карт противника.
Коротким движением тихо протянутой руки, указывающей,
как поступить, чемоданы были водружены прямо на мостовой, поодаль от парохода, и она села на них, смотря перед собой разумно и спокойно,
как человек, вполне уверенный, что совершающееся должно совершаться и впредь согласно ее желанию, но без
какого бы
то ни было утомительного с ее стороны участия.
Эта тенденция, гибельная для многих, тотчас оправдала себя. К девушке подбежали комиссионеры и несколько других личностей
как потрепанного, так и благопристойного вида, создав атмосферу нестерпимого гвалта. Казалось, с девушкой произойдет
то же, чему подвергается платье, если его — чистое, отглаженное, спокойно висящее на вешалке — срывают торопливой рукой.
Ее взгляд упал на подсунутый уличным торговцем стакан прохладительного питья; так
как было действительно жарко, она, подумав, взяла стакан, напилась и вернула его с
тем же видом присутствия у себя дома,
как во всем, что делала.
Но я не доверял уже ни себе, ни другим, ни
какой бы
то ни было громкой видимости внезапного обещания.
Меж явью и сном встало воспоминание о
тех минутах в вагоне, когда я начал уже плохо сознавать свое положение. Я помню,
как закат махал красным платком в окно, проносящееся среди песчаных степей. Я сидел, полузакрыв глаза, и видел странно меняющиеся профили спутников, выступающие один из-за другого,
как на медали. Вдруг разговор стал громким, переходя, казалось мне, в крик; после
того губы беседующих стали шевелиться беззвучно, глаза сверкали, но я перестал соображать. Вагон поплыл вверх и исчез.
Уместны ли в
той игре,
какую я вел сам с собой, банальная осторожность? бесцельное самолюбие? даже — сомнение? Не отказался ли я от входа в уже раскрытую дверь только потому, что слишком хорошо помнил большие и маленькие лжи прошлого? Был полный звук, верный тон — я слышал его, но заткнул уши, мнительно вспоминал прежние какофонии. Что, если мелодия была предложена истинным на сей раз оркестром?
Эти бесцельные для факта соображения отметят, может быть, слегка
то неспокойное состояние, с
каким начал я разговор.
Едва я окончил говорить, зная, что вспомню потом эту полусонную выходку с улыбкой, —
как золотая сеть смеркла; лишь в нижнем углу, у двери, дрожало еще некоторое время подобие изогнутого окна, открытого на поток искр; но исчезло и это. Исчезло также
то настроение,
каким началось утро, хотя его след не стерся до сего дня.
Но я не мог снова узнавать
то, чего уже не захотел узнавать,
как бы ни сожалел об этом теперь.
Во время игры Андерсон сидел спиной к дому, лицом к саду; он сказал, что никого не видел и ничего не слыхал.
То же сказал Филатр, и, так
как никто, кроме меня, не слышал никаких слов, происшествие это осталось замкнутым во мне. На вопросы,
как я отнесся к нему, я ответил, что был, правда, взволнован, но теперь лишь стараюсь понять.
— В самом деле, — сказал Филатр, — фраза, которую услышал Гарвей, может быть объяснена только глубоко затаенным ходом наших психических часов, где не видно ни стрелок, ни колесец. Что было сказано перед
тем,
как вы услышали голос?
— Это не объяснение, — возразил Андерсон после
того,
как все улыбнулись.
Шагая в ногу,
как солдаты, мы обогнули в молчании несколько углов и вышли на площадь. Филатр пригласил зайти в кафе. Это было так странно для моего состояния, что я согласился. Мы заняли стол у эстрады и потребовали вина. На эстраде сменялись певицы и танцовщицы. Филатр стал снова развивать
тему о трещине на стекле, затем перешел к случаю с натуралистом Вайторном, который, сидя в саду, услышал разговор пчел. Я слушал довольно внимательно.
Я отметил уже, что воспоминание о
той девушке не уходило; оно напоминало всякое другое воспоминание, удержанное душой, но с верным, живым оттенком. Я время от времени взглядывал на него,
как на привлекательную картину. На этот раз оно возникло и отошло отчетливее, чем всегда. Наконец мысли переменились. Желая узнать название корабля, я обошел его, став против кормы, и, всмотревшись, прочел полукруг рельефных золотых букв...
О
том говорили
как его внешний вид, так и внутренность салона.
Венецианское зеркало в массивной раме из серебра; небольшие диваны, обитые дорогим серо-зеленым шелком; палисандровая отделка стен; карнизы, штофные портьеры, индийский ковер и три электрические лампы с матовыми колпаками в фигурной бронзовой сетке — были предметами подлинной роскоши — в
том виде,
как это технически уместно на корабле.
Будь я спокоен, я отнесся бы к своей идее о сближении корабля с девушкой
как к дикому суеверию, но теперь было иначе — представления возникли с
той убедительностью,
как бывает при горе или испуге.
Он потер лоб и начал писать, произнося написанное вслух по мере
того,
как оно заполняло лист бумаги.
— Да, но что? — ответил я. — Я не знаю. Я,
как вы, любитель догадываться. Заниматься этим теперь было бы
то же, что рисовать в темноте с натуры.
Контора Брауна «Арматор и Груз»,
как большинство контор такого типа, помещалась на набережной, очень недалеко, так что не стоило брать автомобиль. Я отпустил шофера и, едва вышел в гавань, бросил тревожный взгляд к молу, где видел вчера «Бегущую по волнам». Хотя она была теперь сравнительно далеко от меня, я немедленно увидел ее мачты и бугшприт на
том же месте, где они были ночью. Я испытал полное облегчение.
— О
каком Гезе вы говорите? — спросил я. — Не о
том ли, чье судно называется «Бегущая по волнам»?
Тот с достоинством, но с не меньшей запальчивостью рассказал,
как он заболел, отчего взял расчет по прибытии в Лисс.
Запутавшись в крике, оба стали ссылаться на одних и
тех же лиц, так
как выяснилось, что хулитель и защитник знают многих из
тех, кто служил у Геза в разное время.
Он гладил его
то быстрее,
то тише,
как бы дирижируя порядок и появление слов.
— Очень рад вас видеть, — сказал Гез после
того,
как я поздоровался и уселся. Бутлер слегка улыбнулся, и мне показалось, что его улыбка относится к Гезу. — Вы были у Брауна?
Мне показалось, что из глаза в глаз Геза, когда он умолк, перелетела острая искра удовольствия назвать такую сумасшедшую цифру. Взбешенный, я пристально всмотрелся в него, но не выдал ничем великого своего удивления. Я быстро сообразил, что это мой козырь. Уплатив Гезу двести фунтов, я мог более не считать себя обязанным ему ввиду
того,
как обдуманно он оценил свою уступчивость.
Зная свойство слуг всячески раздувать сплетню, а также, в ожидании наживы, присочинять небылицы, которыми надеются угодить, я ограничился
тем, что принял пока к сведению веселые планы Геза, и так
как вскоре после
того был подан обед в каюту (капитан отправился обедать в гостиницу), я съел его, очень довольный одиночеством и кушаньями.
Но по ощущению его крепкой, горячей руки и взгляду я услышал больше,
как раз
то, что хотел слышать. Надеюсь, что он также услышал невысказанное пожелание мое в моем ответе...
Бутлер с Синкрайтом пили если и не так круто,
как Гез,
то все же порядочно.
В
то время
как сумрачный Бутлер говорил мало, Синкрайт говорил много и надоедливо.
Между
тем, желая точно узнать направление и все заходы корабля, я обратился к Бутлеру с просьбой рассказать течение рейса, так
как не полагался на слова Геза.
— Дрянь человек, — сказал Гез. Его несколько злобное утомление исчезло; он погасил окурок, стал вдруг улыбаться и тщательно расспросил меня,
как я себя чувствую — во всех отношениях жизни на корабле. Ответив
как надо,
то есть бессмысленно по существу и прилично разумно по форме, — я встал, полагая, что Гез отправится завтракать. Но на мое о
том замечание Гез отрицательно покачал головой, выпрямился, хлопнул руками по коленям и вынул из нижнего ящика стола скрипку.
Дело, видите ли, в
том, что род ныне умершей жены Сениэля в родстве с первыми поселенцами, основателями Гель-Гью;
те были выкинуты, очень давно, на берег с брига, называвшегося,
как и наше судно.
Рассчитывая, что на днях мы поговорим подробнее, я не стал больше спрашивать его о корабле. Кто сказал «А»,
тот скажет и «Б», если его не мучить. Я перешел к Гезу, выразив сожаление, крайне смягченное по остроте своего существа, что капитан бездетен, так
как его жизнь, по-видимому, довольно беспутна; она лишена правильных семейных забот.
Я не ожидал решительных конфиденций, так
как чувствовал, что подошел вплотную к разгадке
того обстоятельства, о котором,
как о несомненно интимном, Бутлер навряд ли стал бы распространяться подробнее малознакомому человеку. После улыбки, которая начала возникать в лице Бутлера, я сам признал бы подобные разъяснения предательством.
Разговор с Бутлером
как бы подвел меня к запертой двери, но не дал ключа от замка; узнав кое-что, я,
как и раньше, знал очень немного о
том, почему фотография Биче Сениэль украшает стол Геза.
Не делая решительных выводов,
то есть представляя их, но оставляя в сомнении, я заметил,
как мои размышления о Биче Сениэль стали пристрастны и беспокойны.
Воспоминание о ней вызывало тревогу; если мимолетное впечатление ее личности было так пристально,
то прямое знакомство могло вызвать чувство еще более сильное и, вероятно, тяжелое,
как болезнь.
Из столовой донесся торжествующий женский крик; потом долго хохотал Синкрайт. По коридору промчался Гораций, бренча посудой. Затем я слышал,
как его распекали. После
того неожиданно у моей двери раздались шаги, и подошедший стукнул. Я немедленно открыл дверь.
— Хотите повеселиться? — сказал он, значительно подмигивая, в
то время
как его острый, холодный взгляд безучастного к этой фразе лица внимательно изучал меня. — Я намерен установить простые, дружеские отношения. Нет смысла жить врозь.
Все трое говорили за дверью промеж себя, и я время от времени слышал отчетливые ругательства. Разговор перешел в подозрительный шепот; потом кто-то из них выразил удивление коротким восклицанием и ушел наверх довольно поспешно. Мне показалось, что это Синкрайт. В
то же время я приготовил револьвер, так
как следовало ожидать продолжения. Хотя нельзя было допустить избиения женщины — безотносительно к ее репутации, — в чувствах моих образовалась скверная муть, подобная оскомине.
Я знал, что битые часто проникаются уважением и —
как это ни странно — иногда даже симпатией к
тем, кто их физически образумил. Судя по тону и смыслу настойчивых заявлений Геза, я решил, что сопротивляться будет напрасной жестокостью. Я открыл дверь и, не выпуская револьвера, стал на пороге.
Гез так посмотрел на него, что
тот плюнул и ушел. Капитан был совершенно невменяем.
Как ни странно, именно эти слова Бутлера подстегнули мою решимость спокойно сойти в шлюпку. Теперь я не остался бы ни при
каких просьбах. Мое негодование было безмерно и перешагнуло всякий расчет.