Неточные совпадения
Не
знаю, что произошло с Лерхом, но я не получил от него столь быстрого ответа,
как ожидал. Лишь к концу пребывания моего в Лиссе Лерх ответил, по своему обыкновению, сотней фунтов, не объяснив замедления.
Я оборвал фразу и водрузил трубку на место. Это было внезапным мозговым отвращением к бесцельным словам,
какие начал я произносить по инерции. Что переменилось бы,
узнай я, куда уехала Биче Сениэль? Итак, она продолжала свой путь, — наверное, в духе безмятежного приказания жизни,
как это было на набережной, — а я опустился в кресло, внутренне застегнувшись и пытаясь увлечься книгой, по первым строкам которой видел уже, что предстоит скука счетом из пятисот страниц.
Едва я окончил говорить,
зная, что вспомню потом эту полусонную выходку с улыбкой, —
как золотая сеть смеркла; лишь в нижнем углу, у двери, дрожало еще некоторое время подобие изогнутого окна, открытого на поток искр; но исчезло и это. Исчезло также то настроение,
каким началось утро, хотя его след не стерся до сего дня.
По-видимому, началась своего рода «сердечная мигрень» — чувство, которое я хорошо
знал, и, хотя не придавал ему особенного значения, все же нашел, что такое направление мыслей действует,
как любимый мотив.
Но я не мог снова
узнавать то, чего уже не захотел
узнавать,
как бы ни сожалел об этом теперь.
Вошла Дэлия, девушка с поблекшим лицом, загорелым и скептическим, такая же белокурая,
как ее брат, и стала смотреть,
как я с Стерсом, вперив взгляд во лбы друг другу, старались увеличить — выигрыш или проигрыш? — никто не
знал, что.
— Случилась интересная вещь, — ответил я, желая
узнать, что скажут другие. — Когда я играл, я был исключительно поглощен соображениями игры.
Как вы
знаете, невозможны посторонние рассуждения, если в руках каре. В это время я услышал — сказанные вне или внутри меня — слова: «Бегущая по волнам». Их произнес незнакомый женский голос. Поэтому мое настроение слетело.
Я отметил уже, что воспоминание о той девушке не уходило; оно напоминало всякое другое воспоминание, удержанное душой, но с верным, живым оттенком. Я время от времени взглядывал на него,
как на привлекательную картину. На этот раз оно возникло и отошло отчетливее, чем всегда. Наконец мысли переменились. Желая
узнать название корабля, я обошел его, став против кормы, и, всмотревшись, прочел полукруг рельефных золотых букв...
Откладывать свое дело я не решился, так
как не
знаю, когда вы поднимете якорь, и подумал, что завтра могу уже не застать вас.
— Хорошо! — вскричал Бутлер, бывший,
как я угадал, старшим помощником Геза. — Прекрасные вы говорите слова! Вам ли выступать в роли опекуна, когда даже околевшая кошка
знает, что вы представляете собой по всем кабакам — настоящим, прошлым и будущим?! Могу тратить свои деньги,
как я желаю.
— Да, но что? — ответил я. — Я не
знаю. Я,
как вы, любитель догадываться. Заниматься этим теперь было бы то же, что рисовать в темноте с натуры.
Бывает, что говорит тихо и разумно,
как человек, но если не так взглянул или промолчал — «понимай, мол,
как знаешь, отчего я молчу» — и готово.
— Я не
знаю,
какое вам дело до капитана Геза, но я — а вы видите, что я не начальство, что я такой же матрос,
как этот горлан, — он презрительно уставил взгляд в лицо опешившему оратору, — я утверждаю, что капитан Гез, во-первых, настоящий моряк, а во-вторых, отличнейший и добрейшей души человек.
Запутавшись в крике, оба стали ссылаться на одних и тех же лиц, так
как выяснилось, что хулитель и защитник
знают многих из тех, кто служил у Геза в разное время.
Так
как я разговаривал с ним первый раз в жизни, а он меня совершенно не
знал, — не было опасений, что наш разговор выйдет из делового тона в сомнительный, сочувствующий тон, почти неизбежный, если дело касается лечебной морской прогулки.
Советую вам быть с ним настороже, так
как никогда нельзя
знать,
как он поступит.
Не
зная еще,
как взяться за это, я подошел к судну и увидел, что Браун прав: на палубе виднелись матросы. Но это не был отборный, красивый народ хорошо поставленных корабельных хозяйств. По-видимому, Гез взял первых попавшихся под руку.
Зная свойство слуг всячески раздувать сплетню, а также, в ожидании наживы, присочинять небылицы, которыми надеются угодить, я ограничился тем, что принял пока к сведению веселые планы Геза, и так
как вскоре после того был подан обед в каюту (капитан отправился обедать в гостиницу), я съел его, очень довольный одиночеством и кушаньями.
— Что же это? — сказал он. — Я поверил по-настоящему, только когда увидел на корме ваши слова и — теперь — вас; я окончательно убедился. Но трудно сказать, в чем сущность моего убеждения. В этой коробке лежат карты для пасьянсов и шоколад, более ничего. Я
знаю, что вы любите пасьянсы,
как сами говорили об этом: «Пирамида» и «Красное-черное».
Наверху раздался крик, но не крик драки, а крик делового замешательства,
какие часто бывают на корабле. Бутлер отправился
узнать, в чем дело; за ним вскоре вышел Синкрайт. Капитан, стоя, курил, и я воспользовался уходом помощников, чтобы передать ему деньги. Он взял ассигнации особым надменным жестом, очень тщательно пересчитал и подчеркнуто поклонился. В его глазах появился значительный и веселый блеск.
Я ожидал расспросов с его стороны, но этот человек вел себя так,
как если бы давно
знал меня; мне такая манера нравилась.
Между тем, желая точно
узнать направление и все заходы корабля, я обратился к Бутлеру с просьбой рассказать течение рейса, так
как не полагался на слова Геза.
Я
узнал ее сразу благодаря искусству фотографа и особенности некоторых лиц быть узнанными без колебания на любом, даже плохом изображении, так
как их черты вырезаны твердой рукой сильного впечатления, возникшего при особых условиях.
Разговор с Бутлером
как бы подвел меня к запертой двери, но не дал ключа от замка;
узнав кое-что, я,
как и раньше,
знал очень немного о том, почему фотография Биче Сениэль украшает стол Геза.
Вызвав Горация, я сговорился с ним,
узнав, что обед будет несколько раньше часа, потому что близок Дагон, где,
как известно, Гез должен погрузить железо.
— Вы нанесли мне оскорбление, — медленно произнес Гез. — Еще никто… Вы высказали мне презрение, и я вас предупреждаю, что оно попало туда, куда вы метили. Этого я вам не прощу. Теперь я хочу
знать:
как вы представляете наши отношения дальше?! Хотел бы я
знать, да! Не менее тридцати дней продлится мой рейс. Даю слово, что вы раскаетесь.
Поэтому, с его характером, образовалось военное положение, и с гневом, с тяжелым чувством безобразия минувшей сцены я лег, но лег не раздеваясь, так
как не
знал, что еще может произойти.
Я
знал, что битые часто проникаются уважением и —
как это ни странно — иногда даже симпатией к тем, кто их физически образумил. Судя по тону и смыслу настойчивых заявлений Геза, я решил, что сопротивляться будет напрасной жестокостью. Я открыл дверь и, не выпуская револьвера, стал на пороге.
— Я
знаю,
как вас зовут; скажу вам и свое имя: Фрези Грант.
Девушка с завязанным глазом была двоюродной племянницей Проктора и пошла в рейс потому, что трудно было расстаться с ней Тоббогану, ее признанному жениху;
как я
узнал впоследствии, не менее важной причиной была надежда Тоббогана обвенчаться с Дэзи в Гель-Гью.
Проктор, однако, обращался ко мне с усиленным радушием, и если он
знал что-нибудь от Дэзи, то ему был, верно, приятен ее поступок; он на что-то хотел намекнуть, сказав: «Человек предполагает, а Дэзи располагает!» Так
как в это время люди ели, а девушка убирала и подавала, то один матрос заметил...
Надо вам сказать, что, когда я раньше излагал эту знаменательную историю, Дэзи всячески старалась
узнать, в
какой должности был жених-джентльмен, и если не спрашивает теперь…
Я
знал, что этот день — последний день плавания, и потому тянулся он дольше других дней,
как всегда бывает в конце пути.
Играл не один оркестр, а два, три, может быть, больше, так
как иногда наступало толкущееся на месте смешение звуков, где только барабан
знал, что ему делать.
— Я никогда не видала таких вещей, — говорила она. —
Как бы это
узнать? Впрочем… О! о! о! Смотрите, еще ракета! И там; а вот — сразу две. Три! Четвертая! Ура! — вдруг закричала она, засмеялась, утерла влажные глаза и села с окаменелым лицом.
— Они действительно ничего не
знают! — закричала женщина в полумаске. — У нас карнавал, понимаете?! Настоящий карнавал и все удовольствия,
какие хотите!
Я сам ожидал встречи с Гезом и не раз думал,
как это произойдет, но я
знал также, что случай имеет теперь иное значение, чем простое уголовное преследование. Поэтому, благодаря Проктора за его сочувствие и за справедливый гнев, я не намеревался ни торопиться, ни заявлять о своем рвении.
Но, кроме того, он предстал мне в свете неизвестного торжества, и, погрузясь в заразительно яркую суету, я стал рассматривать, что происходит вокруг; шел я не торопясь и никого не расспрашивал, так же,
как никогда не хотел
знать названия поразивших меня своей прелестью и оригинальностью цветов.
Я
знал, что утром увижу другой город, город,
как он есть, отличный от того,
какой вижу сейчас, — выложенный, под мраком, листовым золотом света, озаряющего фасады.
Я не
знал,
какое я занимаю положение в отношении центра города; постояв, подумав и выбрав из своего фланелевого костюма все колючие шарики и обобрав шлепки липкого теста, которое следовало бы запретить, я пошел вверх, среди относительной темноты.
Ее лицо было не тем,
какое я
знал, — не вполне тем, но уже то, что я сразу
узнал его, показывало,
как приблизил тему художник и
как, среди множества представляющихся ему лиц, сказал: «Вот это должно быть тем лицом,
какое единственно может быть высечено».
—
Знаете ли вы, — сказал он, — о Вильямсе Гобсе и его странной судьбе? Сто лет назад был здесь пустой,
как луна, берег, и Вильямс Гобс, в силу предания которому верит, кто хочет верить, плыл на корабле «Бегущая по волнам» из Европы в Бомбей.
Какие у него были дела с Бомбеем, есть указания в городском архиве.
— О,
как же! — ответил Бавс. — Это была прихоть старика Сениэля. Я его
знал. Он из Гель-Гью, но лет десять назад разорился и уехал в Сан-Риоль. Его родственники и посейчас живут здесь.
Карнавалы,
как я
узнал тогда же, происходили в Гель-Гью и раньше благодаря французам и итальянцам, представленным значительным числом всего круга колонии.
— Вы
знаете, есть примета. Надо ее попросить… — остальное прозвучало,
как «…а?! О?! Неужели!»
Пока это происходило, я старался понять,
каким образом она
знает вообще, что я, Томас Гарвей, — есть я сам, пришедший по ее указанию.
Я более не спрашивал, но медлил. Мне казалось, что, произнеся ее имя, я
как бы коснусь зеркально-гладкой воды, замутив отражение и спугнув образ. Мне было хорошо
знать и не называть. Но уже маленькая рука схватила меня за рукав, тряся и требуя, чтобы я назвал имя.
— Биче Сениэль! — тихо сказал я, первый раз произнеся вслух эти слова. — Лисс, гостиница «Дувр». Там остановились вы дней восемь тому назад. Я в странном положении относительно вас, но верю, что вы примете мои объяснения просто,
как все просто во мне. Не
знаю, — прибавил я, видя, что она отступила, уронила руки и молчит, молчит всем существом своим, — следовало ли мне
узнавать ваше имя в гостинице.
Сомнения не было: маскарадный двойник Дэзи была Биче Сениэль, и я это
знал теперь так же верно,
как если бы прямо видел ее лицо.
В Лиссе, куда указывали мои справки, я разминулась с Гезом всего на один день; не
зная, зайдет он в Лисс или отправится прямо в Гель-Гью, я приехала сюда в поезде, так
как все равно он здесь должен быть, это мне верно передали.