Неточные совпадения
Едва я окончил говорить, зная, что вспомню потом эту полусонную выходку с улыбкой, —
как золотая сеть смеркла; лишь в нижнем углу, у двери, дрожало
еще некоторое время подобие изогнутого окна, открытого на поток искр; но исчезло и это. Исчезло также то настроение,
каким началось утро, хотя его след не стерся до сего дня.
Сосредоточенное усилие помогло мне увидеть девушку почти ясно; сделав это, я почувствовал
еще большую неудовлетворенность, так
как точнее очертил впечатление.
Никогда
еще я не размышлял так упорно о причуде сознания, имеющей относительный смысл — смысл шелеста за спиной, по звуку которого невозможно угадать,
какая шелестит ткань.
Два раза я перевел дыхание, прежде чем смог
еще раз прочесть и понять эти удивительные слова, бросившиеся в мой мозг,
как залп стрел.
— Ну
как, — сказал он, стоя у трапа, когда я начал идти по нему, — правда, «Бегущая по волнам» красива,
как «Гентская кружевница»? («Гентская кружевница» было судно, потопленное лет сто назад пиратом Киддом Вторым за его удивительную красоту, которой все восхищались.) Да, это многие признают. Если бы я рассказал вам его историю, его стоимость; если бы вы увидели его на ходу и побыли на нем один день, — вы
еще не так просили бы меня взять вас в плавание. У вас губа не дура.
—
Как будто следует нам
еще что-то сказать друг другу, не правда ли?
Не зная
еще,
как взяться за это, я подошел к судну и увидел, что Браун прав: на палубе виднелись матросы. Но это не был отборный, красивый народ хорошо поставленных корабельных хозяйств. По-видимому, Гез взял первых попавшихся под руку.
По радости, охватившей меня, я понял,
как бессознательно
еще вчера испытывал неуверенность, неуверенность бессвязную, выразить которую ясной причиной сознание не может по отсутствию материала.
Я чувствовал, что мой интерес к Биче Сениэль
еще слишком живо всколыхнут, чтобы пройти незамеченным такому пройдохе,
как Гез, — навязчивое самовнушение, обычно приводящее к результату, которого стремишься избежать.
Воспоминание о ней вызывало тревогу; если мимолетное впечатление ее личности было так пристально, то прямое знакомство могло вызвать чувство
еще более сильное и, вероятно, тяжелое,
как болезнь.
— Вы нанесли мне оскорбление, — медленно произнес Гез. —
Еще никто… Вы высказали мне презрение, и я вас предупреждаю, что оно попало туда, куда вы метили. Этого я вам не прощу. Теперь я хочу знать:
как вы представляете наши отношения дальше?! Хотел бы я знать, да! Не менее тридцати дней продлится мой рейс. Даю слово, что вы раскаетесь.
Поэтому, с его характером, образовалось военное положение, и с гневом, с тяжелым чувством безобразия минувшей сцены я лег, но лег не раздеваясь, так
как не знал, что
еще может произойти.
— Убийца! — закричал я. — Ты
еще ответишь за эту двойную гнусность! Я желаю тебе
как можно скорее получить пулю в лоб!
— Скорее мне следовало бы спросить вас, — сказал я, снова удивясь ее спокойному тону, — да, именно спросить,
как чувствуете себя вы — после своего отчаянного поступка, бросившего нас лицом к лицу в этой проклятой шлюпке посреди океана? Я был потрясен; теперь я, к этому,
еще оглушен. Я вас не видел на корабле. Позволительно ли мне думать, что вас удерживали насильно?
— Хотя один глаз, но я первая вас увидела, — сказала Дэзи. — Я увидела лодку и вас. Это меня так поразило, что показалось, будто лодка висит в воздухе. Там есть холодный чай, — прибавила она, вставая. — Я пойду и сделаю,
как вы научили. Дать вам
еще бутылку?
— Я никогда не видала таких вещей, — говорила она. —
Как бы это узнать? Впрочем… О! о! о! Смотрите,
еще ракета! И там; а вот — сразу две. Три! Четвертая! Ура! — вдруг закричала она, засмеялась, утерла влажные глаза и села с окаменелым лицом.
— Я… я… понимаю карнавальные шутки, — ответил Тоббоган нетвердо, после некоторого молчания, — но я понимаю
еще, что слышал такие вещи без всякого карнавала или
как там оно называется.
— А! — сказал человек и, так
как нас толкали герои и героини всех пьес всех времен, отошел ближе к памятнику, сделав мне знак приблизиться. С ним было
еще несколько человек в разных костюмах и трое — в масках, которые стояли,
как бы тоже требуя или ожидая объяснений.
Еще лет пять назад часть городских дельцов требовала заменить изваяние какой-нибудь другой статуей или совсем очистить площадь от памятника, так
как с ним связывался вопрос о расширении портовых складов.
Город истратил на украшения и на торжество часть хозяйственных сумм, что
еще подлило масла в огонь, так
как единодейственники Парана мгновенно оклеветали врагов; те же, при взаимном наступательном громе, вытащили из-под сукна старые, неправильно решенные в пользу Парана дела.
Я записал адрес гостиницы и едва отделался от Кука, желавшего немедленно показать мне,
как я буду с ним жить.
Еще некоторое время я не мог встать из-за стола, выслушивая кое-кого по этому же поводу, но наконец встал и обошел памятник.
— Здесь, — говорил Синкрайт, — то есть когда вы уже сели в лодку, Бутлер схватил Геза за плечи и стал трясти, говоря: «Опомнитесь!
Еще не поздно. Верните его!» Гез стал
как бы отходить. Он
еще ничего не говорил, но уже стал слушать. Может быть, он это и сделал бы, если бы его крепче прижать. Но тут явилась дама, — вы знаете…
Но после всего случившегося он стал так пить,
как я
еще не видал, и твердил, что вы все подстроили с умыслом, который он узнает когда-нибудь.
Не зная улиц, я потерял
еще около двадцати минут, так
как по ошибке вышел на набережную в ее дальнем конце и повернул обратно.
Я понял. Должно быть, это понял и Бутлер, видевший у Геза ее совершенно схожий портрет, так
как испуганно взглянул на меня. Итак, поразившись, мы продолжали ее не знать. Она этого хотела, стало быть, имела к тому причины. Пока, среди шума и восклицаний, которыми
еще более ужасали себя все эти ворвавшиеся и содрогнувшиеся люди, я спросил Биче взглядом. «Нет», — сказали ее ясные, строго покойные глаза, и я понял, что мой вопрос просто нелеп.
Я
еще не спала; я слышала,
как он стучит наверху: идет, значит, домой.
—
Еще звонок. Но
как все верхние ушли рано, то я знала, кто такой меня требует.
— Вы, значит, видели
еще одно такое же платье,
как у меня.
— Это
еще так свежо, — ответил я, невольно улыбнувшись, так
как заметил в углу висящее желтое платье с коричневой бахромой, — что мне трудно сказать о своем чувстве. Но ужас… это был внешний ужас. Настоящего ужаса, я думаю, не было.
— Много удалось сделать, — заявил он. — Я был у следователя, и он обещал, что Биче будет выделена из дела
как материал для газет, а также в смысле ее личного присутствия на суде. Она пришлет свое показание письменно. Но я был
еще кое-где и всюду оставлял деньги. Можно было подумать, что у меня карманы прорезаны. Биче, вы будете хоть
еще раз покупать корабли?
— Всегда,
как только мое право нарушит кто-нибудь. Но я действительно получила урок. Мне было не так весело, — обратилась она ко мне, — чтобы я захотела тронуть
еще раз что-нибудь сыплющееся на голову. Но нельзя было подумать.
Она
еще не садилась. Пока Ботвель разговаривал с поваром и агентом, Биче обошла салон, рассматривая обстановку с таким вниманием,
как если бы первый раз была здесь. Однажды ее взгляд расширился и затих, и, проследив его направление, я увидел, что она смотрит на сломанную женскую гребенку, лежавшую на буфете.
— Ну, так расскажите
еще, — сказала Биче, видя,
как я внимателен к этому ее взгляду на предмет, незначительный и красноречивый. — Где вы помещались? Где была ваша каюта? Не первая ли слева от трапа? Да? Тогда пойдемте в нее.
— Нет. Я хожу,
как по чужому дому, случайно оказавшемуся похожим. Разве не образовался привкус, невидимый след, с которым я так долго
еще должна иметь дело внутри себя? О, я так хотела бы, чтобы этого ничего не было!
Сбежав с своего столба, я кинулся к задней стороне сооружения,
еще ничего не подозревая, но смутно обеспокоенный, так
как возница, соскочив с козел, погрузился в толпу и исчез.
—
Как вы бледны! — сказала, помолчав, девушка. — Да, я уезжаю; сегодня или завтра,
еще неизвестно. Я пришла так рано потому, что… это необходимо.
— Непоправимо права. Гарвей, мне девятнадцать лет. Вся жизнь для меня чудесна. Я даже
еще не знаю ее
как следует. Уже начал двоиться мир благодаря вам: два желтых платья, две «Бегущие по волнам» и — два человека в одном! — Она рассмеялась, но неспокоен был ее смех. — Да, я очень рассудительна, — прибавила Биче, задумавшись, — а это, должно быть, нехорошо. Я в отчаянии от этого!
—
Как все распалось, — сказал я. — Вы напрасно провели столько дней в пути. Достигнуть цели и отказаться от нее — не всякая женщина могла бы поступить так. Прощайте, Биче! Я буду говорить с вами
еще долго после того,
как вы уйдете.
Я составил точный план внутреннего устройства дома, приняв в расчет все мелочи уюта и первого впечатления,
какое должны произвести комнаты на входящего в них человека, и поручил устроить это моему приятелю Товалю, вкус которого, его умение заставить вещи говорить знал
еще с того времени, когда Товаль имел собственный дом.
Было ли это предчувствие, что вечером воспоминания оживут, или тем спокойным прибоем, который напоминает человеку, достигшему берега, о бездонных пространствах, когда он
еще не знал,
какой берег скрыт за молчанием горизонта, — сказать может лишь нелюбовь к своей жизни, — равнодушное психическое исследование.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где
еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Приятно дерзкой эпиграммой // Взбесить оплошного врага; // Приятно зреть,
как он, упрямо // Склонив бодливые рога, // Невольно в зеркало глядится // И узнавать себя стыдится; // Приятней, если он, друзья, // Завоет сдуру: это я! //
Еще приятнее в молчанье // Ему готовить честный гроб // И тихо целить в бледный лоб // На благородном расстоянье; // Но отослать его к отцам // Едва ль приятно будет вам.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей
еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Чуть отрок, Ольгою плененный, // Сердечных мук
еще не знав, // Он был свидетель умиленный // Ее младенческих забав; // В тени хранительной дубравы // Он разделял ее забавы, // И детям прочили венцы // Друзья-соседи, их отцы. // В глуши, под сению смиренной, // Невинной прелести полна, // В глазах родителей, она // Цвела
как ландыш потаенный, // Не знаемый в траве глухой // Ни мотыльками, ни пчелой.
Когда б он знал,
какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; // Одна бы няня знать могла, // Да недогадлива была.