Пока я курил и думал, пришел Тоббоган. Он обратился ко мне, сказав, что Проктор просит меня зайти к нему в каюту, если я сносно себя чувствую. Я вышел. Волнение стало заметно сильнее к ночи. Шхуна, прилегая с размаха, поскрипывала на перевалах. Спустясь через тесный люк по крутой лестнице, я прошел за Тоббоганом в каюту Проктора. Это было чистое помещение сурового типа и так невелико, что между столом и койкой мог поместиться только мат для вытирания ног. Каюта была основательно прокурена.
Диван с валяющимися на нем газетами, пустые бутылки по углам, стаканы и недопитая бутылка на столе, среди сигар, галстуков и перчаток; у двери — темный старинный шкаф, в бок которому упиралась железная койка, с наспех наброшенным одеялом, — вот все, что я успел рассмотреть, оглянувшись несколько раз.
Я вошел, очутясь в маленьком пространстве, где справа была занавешенная простыней койка. Дэзи сидела меж койкой и столиком. Она была одета и тщательно причесана, в том же кисейном платье, как вчера, и, взглянув на меня, сильно покраснела. Я увидел несколько иную Дэзи: она не смеялась, не вскочила порывисто, взгляд ее был приветлив и замкнут. На столике лежала раскрытая книга.
Больной, молодой казах, лежал на узкой больничной койке с запрокинутым кверху бледным отёкшим лицом, тяжело и прерывисто дышал, будто ему изо всех сил сдавливали грудь.
Больной, молодой казах, лежал на узкой больничной койке с запрокинутым кверху бледным отёкшим лицом, тяжело и прерывисто дышал, будто ему изо всех сил сдавливали грудь.
– Голубушка, так в палате духота! – раздаётся с соседней койки недовольный голос.
И вот я лежал без сна почти до полуночи, глядя на матрас верхней койки.