— Простите, капитан, — ответил матрос, переводя дух. — Разрешите закусить этим… — Он отгрыз сразу половину цыпленка и, вынув изо рта крылышко, продолжал: — Я знаю,
что вы любите хинную. Только было темно, а я торопился. Имбирь, понимаете, ожесточает человека. Когда мне нужно подраться, я пью имбирную.
Неточные совпадения
— Правда ли, капитан,
что говорят, будто бы родом
вы из знатного семейства?
— Еще могу сообщить
вам,
что ее отец сущий мерзавец. Он утопил моего папашу, как кошку какую-нибудь, прости господи. Он…
— Я-то? Я же
вам говорю,
что отец мерзавец. Через него я, ваша милость, осиротел и еще дитей должен был самостоятельно поддерживать бренное пропитание…
Можете быть покойны,
что она так же здорова, как мы с
вами.
Прислушиваешься — как будто все то же самое,
что мы с
вами сказали бы, а у нее то же, да не совсем так.
Хозяин игрушечной лавки начал в этот раз с того,
что открыл счетную книгу и показал ей, сколько за ними долга. Она содрогнулась, увидев внушительное трехзначное число. «Вот сколько
вы забрали с декабря, — сказал торговец, — а вот посмотри, на сколько продано». И он уперся пальцем в другую цифру, уже из двух знаков.
—
Вы, быть может, ушиблись? — осторожно спросил он. — Где были?
Что видели? Впрочем, это, конечно, ваше дело. Маклер предлагает выгодный фрахт; с премией. Да
что с
вами такое?..
— Решительно ничего, Пантен. Я хочу, чтобы
вы приняли к сведению мое желание избегать всяких расспросов. Когда наступит момент, я сообщу
вам, в
чем дело. Матросам скажите,
что предстоит ремонт;
что местный док занят.
— Две? — сказал хозяин, судорожно подскакивая, как пружинный. — Тысячи? Метров? Прошу
вас сесть, капитан. Не желаете ли взглянуть, капитан, образцы новых материй? Как
вам будет угодно. Вот спички, вот прекрасный табак; прошу
вас. Две тысячи… две тысячи по… — Он сказал цену, имеющую такое же отношение к настоящей, как клятва к простому «да», но Грэй был доволен, так как не хотел ни в
чем торговаться. — Удивительный, наилучший шелк, — продолжал лавочник, — товар вне сравнения, только у меня найдете такой.
—
Вы должны бы, Пантен, знать меня несколько лучше, — мягко заметил Грэй. — Нет тайны в том,
что я делаю. Как только мы бросим якорь на дно Лилианы, я расскажу все, и
вы не будете тратить так много спичек на плохие сигары. Ступайте, снимайтесь с якоря.
— «Лети-ка, Летика», — сказал я себе, — быстро заговорил он, — когда я с кабельного мола увидел, как танцуют вокруг брашпиля наши ребята, поплевывая в ладони. У меня глаз, как у орла. И я полетел; я так дышал на лодочника,
что человек вспотел от волнения. Капитан,
вы хотели оставить меня на берегу?
— Да, Атвуд, — сказал Грэй, — я, точно, звал музыкантов; подите, скажите им, чтобы шли пока в кубрик. Далее будет видно, как их устроить. Атвуд, скажите им и команде,
что я выйду на палубу через четверть часа. Пусть соберутся;
вы и Пантен, разумеется, тоже послушаете меня.
Вы видели,
что привезен красный шелк; из него под руководством парусного мастера Блента смастерят «Секрету» новые паруса.
— Да, — сказал Атвуд, видя по улыбающимся лицам матросов,
что они приятно озадачены и не решаются говорить. — Так вот в
чем дело, капитан… Не нам, конечно, судить об этом. Как желаете, так и будет. Я поздравляю
вас.
— Тем же,
чем и
вы. Я все понял. Вот здесь, на мостике. — Он хитро подмигнул, светя улыбке огнем трубки.
— Теперь, — сказал Грэй, — когда мои паруса рдеют, ветер хорош, а в сердце моем больше счастья,
чем у слона при виде небольшой булочки, я попытаюсь настроить
вас своими мыслями, как обещал в Лиссе.
—
Вы видите, как тесно сплетены здесь судьба, воля и свойство характеров; я прихожу к той, которая ждет и может ждать только меня, я же не хочу никого другого, кроме нее, может быть, именно потому,
что благодаря ей я понял одну нехитрую истину.
Ударюсь об заклад, что вздор; // И если б не к лицу, не нужно перевязки; // А то не вздор,
что вам не избежать огласки: // На смех, того гляди, подымет Чацкий вас; // И Скалозуб как свой хохол закру́тит, // Расскажет обморок, прибавит сто прикрас; // Шутить и он горазд, ведь нынче кто не шутит!
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани //
Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели
вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам //
Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной //
Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой //
Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред
вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда
вы удалились, // Весны моей златые дни? //
Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
За
что ж виновнее Татьяна? // За то ль,
что в милой простоте // Она не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль,
что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, //
Что так доверчива она, //
Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей //
Вы легкомыслия страстей?
Стремит Онегин?
Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.