Неточные совпадения
Гостей он не выносил, тихо спроваживая их не силой, но
такими намеками и вымышленными обстоятельствами,
что посетителю не оставалось ничего иного, как выдумать причину, не позволяющую сидеть дольше.
В один из
таких дней двенадцатилетний сын Меннерса, Хин, заметив,
что отцовская лодка бьется под мостками о сваи, ломая борта, пошел и сказал об этом отцу.
Пока не отнесло лодку
так далеко,
что еле долетали слова-крики Меннерса, он не переступил даже с ноги на ногу.
Не говоря уже о том,
что редкий из них способен был помнить оскорбление и более тяжкое,
чем перенесенное Лонгреном, и горевать
так сильно, как горевал он до конца жизни о Мери, — им было отвратительно, непонятно, поражало их,
что Лонгрен молчал.
Так же, казалось, он не замечал и того,
что в трактире или на берегу, среди лодок, рыбаки умолкали в его присутствии, отходя в сторону, как от зачумленного.
В
такой безуспешной и тревожной погоне прошло около часу, когда с удивлением, но и с облегчением Ассоль увидела,
что деревья впереди свободно раздвинулись, пропустив синий разлив моря, облака и край желтого песчаного обрыва, на который она выбежала, почти падая от усталости.
Но неизвестный
так погрузился в созерцание лесного сюрприза,
что девочка успела рассмотреть его с головы до ног, установив,
что людей, подобных этому незнакомцу, ей видеть еще ни разу не приходилось.
Хорошо,
что оно
так странно,
так однотонно, музыкально, как свист стрелы или шум морской раковины;
что бы я стал делать, называйся ты одним из тех благозвучных, но нестерпимо привычных имен, которые чужды Прекрасной Неизвестности?
— Тут только он уяснил себе,
что в лице девочки было
так пристально отмечено его впечатлением.
У тебя будет все,
что только ты пожелаешь; жить с тобой мы станем
так дружно и весело,
что никогда твоя душа не узнает слез и печали».
— Не
так скоро, — возразил Эгль, — сначала, как я сказал, ты вырастешь. Потом…
Что говорить? — это будет, и кончено.
Что бы ты тогда сделала?
«Вырастет, забудет, — подумал он, — а пока… не стоит отнимать у тебя
такую игрушку. Много ведь придется в будущем увидеть тебе не алых, а грязных и хищных парусов; издали нарядных и белых, вблизи — рваных и наглых. Проезжий человек пошутил с моей девочкой.
Что ж?! Добрая шутка! Ничего — шутка! Смотри, как сморило тебя, — полдня в лесу, в чаще. А насчет алых парусов думай, как я: будут тебе алые паруса».
Эта надпись толковалась
так пространно и разноречиво,
что твой прадедушка, высокородный Симеон Грэй, построил дачу, назвал ее «Рай», и думал
таким образом согласить загадочное изречение с действительностью путем невинного остроумия.
Раз жидкости выплеснулось
так много,
что она обварила руку одной девушке.
Переполох, вызванный на кухне этой историей, принял
такие размеры,
что Грэй должен был сознаться в подлоге.
Знатная дама, чье лицо и фигура, казалось, могли отвечать лишь ледяным молчанием огненным голосам жизни, чья тонкая красота скорее отталкивала,
чем привлекала,
так как в ней чувствовалось надменное усилие воли, лишенное женственного притяжения, — эта Лилиан Грэй, оставаясь наедине с мальчиком, делалась простой мамой, говорившей любящим, кротким тоном те самые сердечные пустяки, какие не передашь на бумаге, — их сила в чувстве, не в самих них.
Если он не хотел, чтобы подстригали деревья, деревья оставались нетронутыми, если он просил простить или наградить кого-либо, заинтересованное лицо знало,
что так и будет; он мог ездить на любой лошади, брать в замок любую собаку; рыться в библиотеке, бегать босиком и есть,
что ему вздумается.
Кроме того, государственные дела, дела поместий, диктант мемуаров, выезды парадных охот, чтение газет и сложная переписка держали его в некотором внутреннем отдалении от семьи; сына он видел
так редко,
что иногда забывал, сколько ему лет.
Но он уже навсегда запомнил тот короткий грудной смех, полный сердечной музыки, каким встретили его дома, и раза два в год посещал замок, оставляя женщине с серебряными волосами нетвердую уверенность в том,
что такой большой мальчик, пожалуй, справится с своими игрушками.
В течение дня человек внимает
такому множеству мыслей, впечатлений, речей и слов,
что все это составило бы не одну толстую книгу.
Во власти
такого чувства был теперь Грэй; он мог бы, правда, сказать: «Я жду, я вижу, я скоро узнаю…» — но даже эти слова равнялись не большему,
чем отдельные чертежи в отношении архитектурного замысла.
Его перебил неожиданный дикий рев сзади. Страшно ворочая глазами, угольщик, стряхнув хмельное оцепенение, вдруг рявкнул пением и
так свирепо,
что все вздрогнули...
— Ты врешь
так гнусно и ненатурально,
что я протрезвел.
Можете быть покойны,
что она
так же здорова, как мы с вами.
Прислушиваешься — как будто все то же самое,
что мы с вами сказали бы, а у нее то же, да не совсем
так.
Она была
так огорчена,
что сразу не могла говорить и только лишь после того, как по встревоженному лицу Лонгрена увидела,
что он ожидает чего-то значительно худшего действительности, начала рассказывать, водя пальцем по стеклу окна, у которого стояла, рассеянно наблюдая море.
— Жалостно и обидно смотреть. Я видела по его лицу,
что он груб и сердит. Я с радостью убежала бы, но, честное слово, сил не было от стыда. И он стал говорить: «Мне, милая, это больше невыгодно. Теперь в моде заграничный товар, все лавки полны им, а эти изделия не берут».
Так он сказал. Он говорил еще много
чего, но я все перепутала и забыла. Должно быть, он сжалился надо мною,
так как посоветовал сходить в «Детский базар» и «Аладдинову лампу».
Ассоль
так же подходила к этой решительной среде, как подошло бы людям изысканной нервной жизни общество привидения, обладай оно всем обаянием Ассунты или Аспазии [Аспазия (V век до н. э.) — одна из выдающихся женщин Древней Греции, супруга афинского вождя Перикла.]: то,
что от любви, — здесь немыслимо.
Держась за верх рамы, девушка смотрела и улыбалась. Вдруг нечто, подобное отдаленному зову, всколыхнуло ее изнутри и вовне, и она как бы проснулась еще раз от явной действительности к тому,
что явнее и несомненнее. С этой минуты ликующее богатство сознания не оставляло ее.
Так, понимая, слушаем мы речи людей, но, если повторить сказанное, поймем еще раз, с иным, новым значением. То же было и с ней.
Все,
чего она ждала
так долго и горячо, делалось там — на краю света.
— Вы, быть может, ушиблись? — осторожно спросил он. — Где были?
Что видели? Впрочем, это, конечно, ваше дело. Маклер предлагает выгодный фрахт; с премией. Да
что с вами
такое?..
Он терпеливо разбирал свертки, откладывал, сдвигал, развертывал и смотрел на свет
такое множество алых полос,
что прилавок, заваленный ими, казалось, вспыхнет.
Грэй
так задумался,
что позабыл о хозяине, ожидавшем за его спиной с напряжением охотничьей собаки, сделавшей стойку.
— Две? — сказал хозяин, судорожно подскакивая, как пружинный. — Тысячи? Метров? Прошу вас сесть, капитан. Не желаете ли взглянуть, капитан, образцы новых материй? Как вам будет угодно. Вот спички, вот прекрасный табак; прошу вас. Две тысячи… две тысячи по… — Он сказал цену, имеющую
такое же отношение к настоящей, как клятва к простому «да», но Грэй был доволен,
так как не хотел ни в
чем торговаться. — Удивительный, наилучший шелк, — продолжал лавочник, — товар вне сравнения, только у меня найдете
такой.
Все это отвечало аристократизму его воображения, создавая живописную атмосферу; неудивительно,
что команда «Секрета», воспитанная,
таким образом, в духе своеобразности, посматривала несколько свысока на все иные суда, окутанные дымом плоской наживы.
Все-таки этот раз Грэй встретил вопросы в физиономиях; самый тупой матрос отлично знал,
что нет надобности производить ремонт в русле лесной реки.
— Вы должны бы, Пантен, знать меня несколько лучше, — мягко заметил Грэй. — Нет тайны в том,
что я делаю. Как только мы бросим якорь на дно Лилианы, я расскажу все, и вы не будете тратить
так много спичек на плохие сигары. Ступайте, снимайтесь с якоря.
— «Лети-ка, Летика», — сказал я себе, — быстро заговорил он, — когда я с кабельного мола увидел, как танцуют вокруг брашпиля наши ребята, поплевывая в ладони. У меня глаз, как у орла. И я полетел; я
так дышал на лодочника,
что человек вспотел от волнения. Капитан, вы хотели оставить меня на берегу?
Атвуд взвел, как курок, левую бровь, постоял боком у двери и вышел. Эти десять минут Грэй провел, закрыв руками лицо; он ни к
чему не приготовлялся и ничего не рассчитывал, но хотел мысленно помолчать. Тем временем его ждали уже все, нетерпеливо и с любопытством, полным догадок. Он вышел и увидел по лицам ожидание невероятных вещей, но
так как сам находил совершающееся вполне естественным, то напряжение чужих душ отразилось в нем легкой досадой.
— Да, — сказал Атвуд, видя по улыбающимся лицам матросов,
что они приятно озадачены и не решаются говорить. —
Так вот в
чем дело, капитан… Не нам, конечно, судить об этом. Как желаете,
так и будет. Я поздравляю вас.
— Благодарю! — Грэй сильно сжал руку боцмана, но тот, сделав невероятное усилие, ответил
таким пожатием,
что капитан уступил. После этого подошли все, сменяя друг друга застенчивой теплотой взгляда и бормоча поздравления. Никто не крикнул, не зашумел — нечто не совсем простое чувствовали матросы в отрывистых словах капитана. Пантен облегченно вздохнул и повеселел — его душевная тяжесть растаяла. Один корабельный плотник остался чем-то недоволен: вяло подержав руку Грэя, он мрачно спросил...
Человек действия, он мысленно опережал ход событий, жалея лишь о том,
что ими нельзя двигать
так же просто и скоро, как шашками.
Это довело его наконец до того,
что он стал считать мысленно: «Один… два… тридцать…» и
так далее, пока не сказал «тысяча».
Здесь несколько удивило его то,
что он не может представить внутреннюю Ассоль,
так как даже не говорил с ней.
Но он хотел, чтобы у Ассоль было
что есть, решив поэтому поступить
так, как приказывает забота.
Она молчала, смотря в лицо Лонгрену
так непонятно,
что он быстро спросил...
— Нет, я здорова… Почему ты
так смотришь? Мне весело. Верно, мне весело, но это оттого,
что день
так хорош. А
что ты надумал? Я уж вижу по твоему лицу,
что ты что-то надумал.
— Да, — издалека сказала она, силясь войти в его заботы и дело, но ужасаясь,
что бессильна перестать радоваться. — Это очень плохо. Мне будет скучно. Возвратись поскорей. — Говоря
так, она расцветала неудержимой улыбкой. — Да, поскорей, милый; я жду.
С интересом легкого удивления осматривалась она вокруг, как бы уже чужая этому дому,
так влитому в сознание с детства,
что, казалось, всегда носила его в себе, а теперь выглядевшему подобно родным местам, посещенным спустя ряд лет из круга жизни иной.
Она взяла огромную черную руку и привела ее в состояние относительного трясения. Лицо рабочего разверзло трещину неподвижной улыбки. Девушка кивнула, повернулась и отошла. Она исчезла
так быстро,
что Филипп и его приятели не успели повернуть голову.