Тяжело было старику
произнести слово — слово, которое должно было разлучить его с дочерью; но, с другой стороны, он знал, что этого не избегнешь, что рано или поздно все-таки придется расставаться. Он давно помышлял о Ване: лучшего жениха не найдешь, да и не требуется; это ли еще не парень! Со всем тем старику тяжко было произнести последнее слово; но сколько птице ни летать по воздуху, как выразился Глеб, а наземь надо когда-нибудь сесть.
Немного погодя Глеб и сын его распрощались с дедушкой Кондратием и покинули озеро. Возвращение их совершилось таким же почти порядком, как самый приход; отец не переставал подтрунивать над сыном, или же, когда упорное молчание последнего чересчур забирало досаду старика, он принимался бранить его, называл его мякиной, советовал ему отряхнуться, прибавляя к этому, что хуже будет, коли он сам примется отряхать его. Но сын все-таки не
произносил слова. Так миновали они луга и переехали реку.
Неточные совпадения
— По-моему, — вымолвил он,
произнося каждое
слово с какою-то особенною выдержкою, — пусть лучше дома живет… Ась?
Он оставался на вид все тем же полудиким, загрубелым мальчиком, продолжал по-прежнему глядеть исподлобья и ни
слова не
произносил, особенно в присутствии Глеба.
Перед ними стоит Глеб; глаза его сухи, не
произносит он ни жалоб, ни упреков, ни жестоких укорительных
слов; но скрещенные на груди руки, опущенная голова, морщины, которых уже не перечтешь теперь на высоком лбу, достаточно показывают, что душа старого рыбака переносит тяжкое испытание.
— Вот что, старуха, —
произнес он твердым голосом и, по-видимому, не обращая внимания на предшествовавшие
слова жены, — нонче в Комареве ярмарка.
— Эх, народ чудной какой! Право
слово! —
произнес Захар, посмеиваясь, чтобы скрыть свою неловкость. — Что станешь делать? Будь по-вашему, пошла ваша битка в кон! Вынимай деньги; сейчас сбегаю за пачпортом!.. Ну, ребята, что ж вы стали? Качай! — подхватил он, поворачиваясь к музыкантам. — Будет чем опохмелиться… Знай наших! Захарка гуляет! — заключил он, выбираясь из круга, подмигивая и подталкивая баб, которые смеялись.
Строгость, изображавшаяся в чертах Глеба, постепенно смягчалась; но он не
произнес, однако ж,
слова.
Несмотря на глубокую грусть, изобразившуюся в чертах старика с самого начала этого объяснения, он не
произнес ни одной жалобы, ни одного укорительного
слова.
— Где уж тут, матушка!.. Я и тогда говорил тебе:
слова мои не помогут, только греха примешь! —
произнес наконец старик тихим, но глубоко огорченным голосом. — Уж когда твоего старика не послушал — он ли его не усовещевал, он ли не говорил ему! — меня не послушает!.. Что уж тут!.. Я, признаться, и прежде не видел в нем степенства; только и надежда была вся на покойника! Им только все держалось… Надо бога просить, матушка, — так и дочке скажи: бога просить надобно. Един он властен над каменным сердцем!..
Не
произнося ни с кем ни
слова, лежали они на лавке или бродили врозь по двору или окрестностям площадки.
По мере того как
слова являлись на бумаге, Ермил
произносил их во всеуслышание.
— Слышь, огня давай! Добрым
словом говорят! —
произнес кто-то над самым ухом старухи. — Каких тут нашла разбойников? Не разбойники — пришли за разбойниками — вот что! Ну, живо поворачивайся… Огня, говорят!
Речь его, проникнутая благочестием, укрепила упавший дух молодой женщины, и хотя слезы ее лились теперь сильнее, может быть, прежнего, но она не
произносила уже бессвязных
слов, не предавалась безумному отчаянию.
В Соборе Левин, вместе с другими поднимая руку и повторяя слова протопопа, клялся самыми страшными клятвами исполнять всё то, на что надеялся губернатор. Церковная служба всегда имела влияние на Левина, и когда он
произносил слова: «целую крест» и оглянулся на толпу этих молодых и старых людей, повторявших то же самое, он почувствовал себя тронутым.
Мужик либо не отвечал ничего, либо
произносил слова вроде следующих: «А мы могим… тоже, потому, значит… какой положон у нас, примерно, придел».
Самгин кивнул головой, сочувствуя тяжести усилий, с которыми
произносил слова заика, а тот, распустив розовые губы, с улыбкой добавил:
Я только не понимаю одного: как чопорные англичанки, к которым в спальню не смеет войти родной брат, при которых нельзя
произнести слово «панталоны», живут между этим народонаселением, которое ходит вовсе без панталон?
Неточные совпадения
Казалось, он был настроен к сердечным излияниям; не без чувства и выражения
произнес он наконец следующие
слова: — Если б вы знали, какую услугу оказали сей, по-видимому, дрянью человеку без племени и роду!
— Да не найдешь
слов с вами! Право, словно какая-нибудь, не говоря дурного
слова, дворняжка, что лежит на сене: и сама не ест сена, и другим не дает. Я хотел было закупать у вас хозяйственные продукты разные, потому что я и казенные подряды тоже веду… — Здесь он прилгнул, хоть и вскользь, и без всякого дальнейшего размышления, но неожиданно удачно. Казенные подряды подействовали сильно на Настасью Петровну, по крайней мере, она
произнесла уже почти просительным голосом:
Впрочем, если
слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного русского
слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски
произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Чичиков так смешался, что не мог
произнести ни одного толкового
слова, и пробормотал черт знает что такое, чего бы уж никак не сказал ни Гремин, ни Звонский, ни Лидин.
Губернаторша
произнесла несколько ласковым и лукавым голосом с приятным потряхиванием головы: «А, Павел Иванович, так вот как вы!..» В точности не могу передать
слов губернаторши, но было сказано что-то исполненное большой любезности, в том духе, в котором изъясняются дамы и кавалеры в повестях наших светских писателей, охотников описывать гостиные и похвалиться знанием высшего тона, в духе того, что «неужели овладели так вашим сердцем, что в нем нет более ни места, ни самого тесного уголка для безжалостно позабытых вами».