Неточные совпадения
Опасения Акима ничем, однако ж, не оправдались: в настоящую минуту он не застал рыбака
перед крылечком избы.
Не прерываясь на этот раз охами и вздохами, которые, за отсутствием грозного Глеба Савинова, были совершенно лишними, он
передал с поразительною яркостью все свои несчастия, постигшие его чуть ли не со дня рождения.
— Как
перед господом! Провалиться мне!
— Батюшка, Глеб Савиныч! — воскликнул дядя Аким, приподнимаясь с места. — Выслушай только, что я скажу тебе… Веришь ты в бога… Вот
перед образом зарок дам, — примолвил он, быстро поворачиваясь к красному углу и принимаясь креститься, — вот накажи меня господь всякими болестями, разрази меня на месте, отсохни мои руки и ноги, коли в чем тебя ослушаюсь! Что велишь — сработаю, куда пошлешь — схожу; слова супротивного не услышишь! Будь отцом родным, заставь за себя вечно бога молить!..
— Ну, ребята, — произнес он неожиданно, обращаясь к сыновьям, которые последовали его примеру и крестились
перед образами, — пора за дело; бери топоры да паклю — ступай на берег!
Бывают примеры, что хозяин усыновляет своего приемыша, женит его на родной дочери,
передает ему весь дом и все хозяйство.
— Да что я, в самом деле, за дура тебе досталась? — воскликнула Анна. — Что ты умом-то раскидываешь, словно
перед махонькой!
— Ну-ткась, сват, возьми-ка зачерпни поди водицы… Вон в углу стоит; давай сюда: мы его умоем, когда так! — проговорил рыбак, ставя
перед собою Гришку и наклоняя ему вперед голову. — Лей! — заключил он, протягивая ладонь.
Наставления старушки были постоянно
перед его глазами.
Дядя Аким хорохорился только в присутствии Гришутки, Ванюши да еще тетушки Анны — ей одной
передавал свои замыслы; в присутствии же старого рыбака он сохранял постоянно свой жалкенький, сиротский вид; один взгляд Глеба обдавал его потом.
— Глеб, — начал снова дядя Аким, но уже совсем ослабевшим, едва внятным голосом. — Глеб, — продолжал он, отыскивая глазами рыбака, который стоял между тем
перед самым лицом его, — тетушка Анна… будьте отцами… сирота!.. Там рубашонка… новая осталась… отдайте… сирота!.. И сапожишки… в каморе… все… ему!.. Гриша… о-ох, господи.
— Ну, что вы развалились, в самом-то деле-то?.. Экие бесстыжие, право!.. Право, бесстыжие!.. Чего разлеглись? — проговорила тетушка Анна, неожиданно появляясь
перед снохами с лукошком на голове, с горшками под мышкой. — Совести в вас нет… Хотя бы людей посрамились… Одна я за все и про все… Ух, моченьки нет!.. Ух, господи!
— Нет, не пойду, не пойду за Ваню! Как
перед господом богом, не будет этого.
При этом движение какого-то невольного отчаяния пробудилось вдруг в душе молодого парня; кровь хлынула к его сердцу; как словно туманом каким окинулось все
перед глазами.
— Они идут, они! Как
перед богом, они! — вопили снохи и дети, вихрем проносясь мимо работающих и задевая на пути верши, которые покатились во все стороны.
— Насилу вытащили! — заметили бабы с такою живостью, как будто несчастие было
перед их глазами.
Со всем тем при виде выгнутых, слегка вздрагивающих бровей отца Петр, несмотря на всю свою смелость, решился выждать более благоприятной минуты, чтобы
передать свои намерения.
Он
передал все слухи, носившиеся в их стороне, сообщил разные подробности о житье-бытье своем с братом, причем Петр заблагорассудил отозваться весьма дурно о хозяине; но, чтобы предостеречь себя от упреков отца, который прежде еще отсоветовал сыновьям жить в наймах, прибавил, что хозяин ненадежен потому только, что пожар лишил его большей части имущества.
Теперь не то: стоит он молча и задумчиво гладит поседевшую бороду, как словно нет и реки
перед ним.
После молитвы икона была поставлена на свое место, и
перед нею затеплилась желтая восковая свеча, которой предназначалось гореть во все время, как будут продолжаться первые попытки промысла.
Тогда
перед глазами баб, сидевших на завалинке, снова обозначались дрожащие очертания рыбаков и лодки, снова выступали из мрака высокие фигуры Петра и Глеба Савиновых, которые стояли на носу и, приподняв над головою правую руку, вооруженную острогою, перегнувшись корпусом через борт, казались висевшими над водою, отражавшею багровый круг света.
Слишком знакомый голос прозвучал в ушах Вани, и вслед за тем что-то белое быстро промелькнуло
перед его глазами.
— Чего тебе надыть? — удушливым голосом произнес Гришка, становясь снова
перед товарищем и так близко наклоняясь к его лицу, что тот почувствовал теплоту его прерывающегося дыхания.
Неровности и щели прикрывались заплатами из досок и глины; издали казалось:
перед вами стоит дряхлый старичок в рубище с больными, подвязанными глазами.
Невозможно было найти два лица, которые бы так верно, так отчетливо
передавали всю жизнь, всю душу своих владельцев.
Нет никакой возможности верно
передать внутренние движения человека в минуты сильной тревоги: в эти минуты человек, говоря относительно, перестрадает и передумает более чем в целые годы тихого, невозмутимого существования.
Дуня сидела на краю постели; она уже не скрывала теперь своего горя
перед молодым парнем. Закрыв лицо руками, она рыдала навзрыд, и слезы ее ручьями текли между судорожно сжатыми пальцами.
Но не подозревал старый Глеб, что через каких-нибудь пять-шесть часов придется перенести испытание,
перед которым настоящее его горе ровно ничего не будет значить. Не предвидел он, что ночь эта, проведенная в тревожном забытьи, будет сравнительно его последнею спокойною ночью!
В то время, как отец спускался по площадке и осматривал свои лодки (первое неизменное дело, которым старый рыбак начинал свой трудовой день), сыновья его сидели, запершись в клети, и переговаривали о предстоявшем объяснении с родителем;
перед ними стоял штоф.
Петр, не мешает заметить, плохо что-то надеялся на брата: он знал, что Василий как раз «солжет» — оплошает
перед отцом, если не придашь ему заблаговременно надлежащей смелости.
Казалось даже, он с каким-то лихорадочным нетерпением ждал минуты, когда станет
перед отцом лицом к лицу; цыганское лицо его, дышащее грубой энергией, выражало досаду тогда лишь, когда встречалось с лицом Василия, в чертах которого все еще проступала время от времени какая-то неловкость.
— Выслушай меня, батюшка, — продолжал сын тем же увещевательным, но твердым голосом, — слова мои, может статься, батюшка, горькими тебе покажутся… Я, батюшка, во веки веков не посмел бы
перед тобою слова сказать такого; да нужда, батюшка, заставила!..
Испуганная мать бросилась к сыну. Тот опустил голову и молчал. Глеб в коротких, отрывистых словах
передал жене намерение Вани.
Перед ними стоит Глеб; глаза его сухи, не произносит он ни жалоб, ни упреков, ни жестоких укорительных слов; но скрещенные на груди руки, опущенная голова, морщины, которых уже не перечтешь теперь на высоком лбу, достаточно показывают, что душа старого рыбака переносит тяжкое испытание.
Дедушка Кондратий бережно разнимает тогда руки старушки, которая почти без памяти, без языка висит на шее сына; тетка Анна выплакала вместе с последними слезами последние свои силы. Ваня
передает ее из рук на руки Кондратию, торопливо перекидывает за спину узелок с пожитками, крестится и, не подымая заплаканных глаз, спешит за отцом, который уже успел обогнуть избы.
Издали казалось —
перед домом лежит исполинский медный, ярко вычищенный таз.
— Федосьева-то Матрешка! Эка невидаль! — возразил молодцу мельник. — Нет. Глеб Савиныч, не слушай его. Захар этот, как
перед богом, не по нраву тебе: такой-то шальной, запивака… и-и, знаю наперед, не потрафит… самый что ни на есть гулящий!..
Перед одним из этих пьяных, который лежал уже совершенно бесчувственным пластом, молодой мельник остановился.
Кой-как добрались они, однако ж, до небольшой площадки: тут уже опять пошла теснота и давка; дорога поминутно перемежалась шумными ватагами, которые рвались вперед, увлекаемые каким-нибудь сорванцом, который, размахивая платком, вскидывался на воздух или расстилался
перед толпою вприсядку.
Весь этот кутеж, затеянный Захаром, песельники, музыканты, угощение, стоившие ему последних денег и даже полушубка, вызваны были не столько внутреннею потребностью разгуляться, расходиться, свойственной весельчаку и гуляке, сколько из желания хвастнуть
перед незнакомыми людьми, пофинтить
перед бабами и заставить говорить о себе — цель, к которой ревностно стремятся не только столичные франты, но и сельские, ибо в деревнях существуют также своего рода львы-франты и денди.
Перед отправлением своим Захар хорохорился неимоверным образом, клялся и божился, что «подденет» Герасима, сорвет с него два штофа «говоруна» и «самопляса», как называл он вино, — и возвратился ни с чем.
— Чему обрадовались? Чего зубы-то скалите! — воскликнул Захар сиплым голосом, надорвавшимся от крика, вина и одышки. — Эх вы, шушера! — продолжал он, молодцуя
перед бабами. — Вам только подноси, а сами жидоморничаете! Никто косушки не выставил! А еще богачами слывут: фабричные! купцы! Туда же! Эх, вы!
Да ну же, ребята, выходи; полно вам срамиться
перед девками — надо распотешить красавиц!
— Вестимо, так! А то как же?.. Без этого никак нельзя!.. Всяк себя оберегает!.. — снова заговорили в толпе, и, что всего замечательнее, заговорили те самые, которые за минуту
перед тем стояли на стороне Захара.
Перед ним колыхалась из стороны в сторону, словно на палубе во время качки, тощая взбудораженная фигура в ситцевом жилете — та самая, что заплясывалась чуть не до смерти
перед медведем.
Его заставили петь уже не в лесу, а
перед палаткой.
Выбрав минуту, когда Захар и приемыш занялись чем-то на дальнем конце площадки, старый рыбак подошел к жене и
передал ей жалобу старика соседа.
Это происходило утром,
перед отправлением к венцу.
За месяц
перед расчетом старик разом прекратил выдачу денег.
Глеб
перед уходом в Сосновку велел ей
передать мужу, чтобы он тотчас же после возвращения своего с лугового берега ехал забрать верши, брошенные накануне подле омута.