Неточные совпадения
В последних числах марта,
в день самого Благовещения, на одной из таких дорог, ведшей из села Сосновки к
Оке, можно было встретить оборванного старика, сопровождаемого таким же почти оборванным мальчиком. Время было раннее. Снежные холмистые скаты, обступившие дорогу, и темные сосновые леса, выглядывающие из-за холмов, только что озарились солнцем.
Вот это-то обстоятельство невольно подавляло
в нем страх и заставило его направиться к
Оке.
Ручьи гремели со всех сторон; каждая колея и расселина обращались
в поток, кативший мутную желтую воду к
Оке, которая начинала уже синеть и отделялась земляною бахромою от снежных берегов своих.
Но рыбак сделал вид, как будто не слыхал последних слов Акима: он тотчас же отвернулся
в сторону, опустил на землю верши и, потирая ладонью голову, принялся осматривать
Оку и дальний берег.
— Эк, какую теплынь господь создал! — сказал он, озираясь на все стороны. — Так и льет… Знатный день! А все «мокряк» [Юго-западный ветер на наречии рыбаков и судопромышленников. (Прим. автора.)] подул — оттого… Весна на дворе — гуляй, матушка
Ока, кормилица наша!.. Слава те, господи! Старики сказывают: коли
в Благовещение красен день, так и рыбка станет знатно ловиться…
Василий часто опускал топор, садился на корточки и, толкнув дверь, устремлял глаза
в сени, из которых можно было обозревать часть двора и ворота, выходившие на
Оку.
«С начатия-то тебя как словно маненько и пощипывает; а там ничего, нуждушки мало! С холоду-то, знамо, человек крепнет», — утверждал всегда старый рыбак. И что могла,
в самом деле, значить стужа для человека, который
в глубокую осень,
в то время как
Ока начинала уже покрываться салом и стынуть, проводил несколько часов
в воде по пояс!
Наступило именно то время весны, когда с теплых стран возвращались птицы; жаворонки неподвижно уже стояли
в небе и звонко заливались над проталинками; ласточки и белые рыболовы, или «мартышки», как их преимущественно называют на
Оке, сновали взад и вперед над рекою, которая только что вступила
в берега свои после недельного разлива; скворцы летали целыми тучами; грачи также показались.
Озеро находилось всего
в двух верстах от площадки, занимаемой Глебом: стоило только переехать
Оку, пройти четверть версты песками, усеянными кустами ивняка, и еще три четверти версты лугами.
Хорошо еще, что терпеть приводилось недолго: осень была уже на носу, чему ясным доказательством служили длинные белые волокнистые нитки тенетника, носившиеся
в воздухе, а также и дикие гуси, вереницами перелетавшие каждый день
Оку.
Снег валил густыми, липкими хлопьями; гонимые порывистым, влажным ветром, они падали на землю, превращаясь местами
в лужи, местами подымаясь мокрыми сугробами; клочки серых, тяжелых туч быстро бежали по небу, обливая окрестность сумрачным светом; печально смотрели обнаженные кусты; где-где дрожал одинокий листок, свернувшийся
в трубочку; еще печальнее вилась снежная дорога, пересеченная кое-где широкими пятнами почерневшей вязкой почвы; там синела холодною полосою
Ока, дальше все застилалось снежными хлопьями, которые волновались как складки савана, готового упасть и окутать землю…
Со всем тем Глеб не пропускал ни одного из тех плотов, которые прогоняют по
Оке костромские мужики, чтобы не расспросить о цене леса; то же самое было
в отношении к егорьевским плотникам, которые толпами проходили иногда по берегу, направляясь из Коломны
в Тулу.
Дело
в том, что с минуты на минуту ждали возвращения Петра и Василия, которые обещали прийти на побывку за две недели до Святой: оставалась между тем одна неделя, а они все еще не являлись. Такое промедление было тем более неуместно с их стороны, что путь через
Оку становился день ото дня опаснее. Уже поверхность ее затоплялась водою, частию выступавшею из-под льда, частию приносимою потоками, которые с ревом и грохотом низвергались с нагорного берега.
Несмотря на то что они уже двадцать раз обманывались таким образом, им как будто все еще
в голову не приходило, что на
Оке, кроме Василия и Петра, могут показаться другие люди: опыт
в этом случае ни к чему не служил.
Если б не мать, они подошли бы, вероятно, к самым избам никем не замеченные: семейство сидело за обедом; тетка Анна, несмотря на весь страх, чувствуемый ею
в присутствии мужа, который со вчерашнего дня ни с кем не перемолвил слова, упорно молчал и сохранял на лице своем суровое выражение, не пропускала все-таки случая заглядывать украдкою
в окна, выходившие, как известно, на
Оку; увидев сыновей, она забыла и самого Глеба — выпустила из рук кочергу, закричала пронзительным голосом: «Батюшки, идут!» — и сломя голову кинулась на двор.
На первых порах привередничать нечего: можно жить
в соломенном шалаше и ловить рыбу рваными сетками; у иного и новые сети, да ничего не возьмет; за лодками также не ходить стать: на
Оке лодок не оберешься.
Ока не представляла уже теперь дикого смешения из льдин, оторванных пней и дерев, ныряющих
в беспорядке между мутными, бурными волнами; она была
в полном своем разливе.
Глеб вошел
в избу, посерчал на беспорядок, который невольно бросался
в глаза, велел все прибрать до возвращения своего из Комарева и сел завтракать. Ел он, однако ж, неохотно, как словно даже понуждал себя, — обстоятельство, заставившее жену повторить ему совет касательно метания крови; но Глеб по-прежнему не обратил внимания на слова ее. После завтрака он вынул из сундучка, скрытого
в каморе, деньги, оделся, вышел на площадку, рассчитал по солнцу время, переехал
Оку и бодро направился
в Комарево.
И невесть что такое: прощалась, словно
в Сибирь везли ее,
в дальнюю сторону; а всего-то Оку-реку переехать…
Давно уже прошла капель с кровель, прошел лед по
Оке, уже прилетели скворцы и жаворонки, когда Дуня вышла
в первый раз за ворота.
Сомневаясь
в существовании горских и серпуховских приятелей, а также и
в одежде, вверенной будто бы их попечению, Глеб смекнул
в одно мгновение
ока, что
в делах Захара стали, как говорится, «тесные постояльцы» и что, следственно, ему будет теперь не до торгов — что дашь, то и возьмет.
Со всем тем, как только исчезал Гришка, она поспешно приподымалась с постели и отправлялась по следам его; она ясно различала тогда при трепетном мерцании звезд, как Гришку встречал кто-то на дальнем конце площадки и как потом оба они садились
в челнок и переплывали
Оку.
Ну, пошел
в избу, спроси у старухи ведро да сюда неси! — неожиданно заключил Глеб, поворачиваясь лицом к
Оке.
Каким образом, стоя спиною к
Оке, мог увидеть Захар, что Глеб переехал реку и как затем исчез
в кустах — неизвестно; но только он мгновенно тряхнул головою, плюнул сажени на три и развалился на песке. Глаза его следили с каким-то нетерпеливым лукавством за Гришкой, который возвращался назад.
Как есть сиротами тогда останутся… ась? — заключил Глеб, посмеиваясь, хотя
в серых глазах его, поочередно переходивших от лодок к площадке, от площадки к
Оке, не было заметно особенной веселости.
Северный ветер покрывал чешуйчатою рябью
Оку, которая мрачно синела
в почерневших, мокрых берегах своих.
Каждый год после этого,
в глухую осень, когда
Ока начинала стынуть и покрывалась тонкой корой ледяных игл, он проводил целые дни
в воде по пояс, и все-таки ничего ему не делалось.
Дальний берег и луга застилались мелким, частым дождем. Был серый, ненастный день; ветер уныло гудел вокруг дома; капли дождя обливали и без того уже тусклые стекла маленького окошка. Мрачно синела
Ока, мрачно глядел темный берег и почерневшие, вымоченные лодки. Печальный вид осеннего дня соответствовал, впрочем, как нельзя лучше тому, что происходило
в самой избе.
Шествие обогнуло избу и медленно стало подниматься
в гору. Вскоре все исчезло; один только гроб долго еще виднелся под темною линиею высокого берегового хребта и, мерно покачиваясь на плечах родственников, как словно посылал прощальные поклоны
Оке и площадке…
Несмотря на грязь и лужи, которые замедляли шаг, приятели скоро миновали луга и не замедлили очутиться
в кустах ивняка, где скрывался челнок приемыша. Немного погодя они переехали
Оку и вышли на площадку.
С завалинки легко было обозревать
Оку на несколько верст
в обе стороны.
У них никогда не доставало духу оставаться на завалинке, и стоило показаться на
Оке большой лодке, как обе спешили уйти
в избу.
Страшная буря свирепствовала на
Оке,
в Комареве,
в Сосновке и, вероятно, далеко-далеко во всей окрестности.
Не
в первый раз, однако ж, приводилось Гришке переезжать
Оку в такую бурю; он давно уже успел свыкнуться с опасностями жизни рыбака.
Переезд через
Оку совершился благополучно: и люди и штофы вышли на берег невредимы. Подымаясь по площадке, Захар насвистывал уже песню. Гришка между тем, опередивший своего товарища, стучал кулаками
в ворота.
— Ладно, далеко не убежит! — сказал Федот Кузьмич. — Пачпорта не успел захватить. Искать надо
в Комареве либо
в Болотове: дальше не пойдет, а может статься, и весь
в реке
Оке остался… Завтра все объявится, на виду будет!.. Добро хошь этого-то молодца скрутили: придем не с пустыми руками… Веди его, ребята!
— Меня не разжалобишь! Видали мы это! — промолвил он. — Только бы вот Васька поймал этого разбойника; там рассудят, спросят, кто велел ему чужие дома обирать, спросят, под чьим был началом, и все такое… Добро сам пришел, не надо бегать
в Сосновку, там рассудят, на ком вина… Да вот, никак, и он! — присовокупил Петр, кивая головою к
Оке, на поверхности которой показался челнок.
Ока ́уже, молчаливее, мельче и безрыбнее, по крайней мере
в наших местах.
В остальное время года, и особенно летом, редко увидите вы на ней нескончаемые караваны расшив; не промелькнут перед
очами вашими вереницы громадных судов и барок, нагруженных богатством целого края; редко услышите вы те звонкие клики и удалые, веселящие сердце песни бурлаков, которые немолчно, говорят, раздаются на Волге.
В знойную летнюю пору
Ока оживляется по большей части одними белыми чайками или рыболовами, снующими как угорелые по всем возможным направлениям.
Вскоре перед ним сверкнуло маленькое озеро, окаймленное, как бахромою, купами ольхи, орешника и ветел. Еще минута, и показалась
Ока во всем своем величии; еще шаг, и он очутился на тропинке у берегового углубления, увидел площадку — эту площадку, заменявшую ему целую родину. Каждый предмет, попадавший на глаза, вызывал
в душе его дорогие воспоминания. Ваня перешел ручей — свидетель детских игр…