— Ладно, брат, толкуй дьяковой кобыле; я думал по чести вести с тобой дело, а ты вот на что пустился! Других еще стал подзадоривать… Ладно же, — вскричал мельник, мгновенно разгорячаясь, — коли так, отколе хошь возьми, а деньги мои подай! Подай мои деньги!.. Не то прямо пойду в контору… Никита Федорыч не свой брат… как раз шкуру-то вылущит! Погоди, я ж те покажу!
— Как! У тебя денег нету? — возразил хозяин, разгорячаясь. — Ах ты, мошенник! так как же ты приходишь на постой?.. Ты, видно, надуть меня хотел… Братцы! Вот вы за него стояли, меня еще тазать [Тазать — бранить.] зачали было… вишь он какой! Он-то и есть мошенник…
За этим первым звуком последовал другой, более твердый и протяжный, но все еще видимо дрожащий, как струна, когда, внезапно прозвенев под сильным пальцем, она колеблется последним, быстро замирающим колебаньем, за вторым — третий, и, понемногу разгорячаясь и расширяясь, полилась заунывная песня.
Сбившись в густую массу, задыхаясь в давке, разгорячаясь от прикосновения друг к другу, люди бежали с хриплыми криками, с пеной у рта, точно стая бешеных животных.
У кого нет долготерпения, тот далёк и от терпения, потому что недолготерпеливый удобно совращается с пути, готов к раздражению, скоро разгорячается и начинает ссору; если оскорблён, сам оскорбляет; если обижен, воздаёт обидой же; спорит о вещах, ни для чего не служащих; дела его и произведения его взвеваются, как листья ветром; он нетвёрд в словах, быстро перескакивает от одного к другому.
Вы ведь знаете, как люди города разгорячаются и возбуждаются ко всему, на что легкомысленно устремятся.
У кого нет долготерпения, тот далёк и от терпения, потому что недолготерпеливый удобно совращается с пути, готов к раздражению, скоро разгорячается и начинает ссору; если оскорблён, сам оскорбляет; если обижен, воздаёт обидой же; спорит о вещах, ни для чего не служащих; дела его и произведения его взвеваются, как листья ветром; он нетвёрд в словах, быстро перескакивает от одного к другому.