Неточные совпадения
Прильнув
лицом к щели в стене сеней, я обомлел в удивлении:
хозяин, прижав локти к бокам, мелкими прыжками бегал по двору, точно его, как лошадь, кто-то гонял на невидимой корде.
Я взял измятую книжку, выпустил руку
хозяина и отошел на свое место, а он, наклоня голову, прошел, как всегда, молча на двор. В мастерской долго молчали, потом пекарь резким движением отер пот с
лица и, топнув ногою, сказал...
Его толстое
лицо расплылось в мягкой, полусонной улыбке, серый глаз ожил, смотрит благожелательно, и весь он какой-то новый. За ним стоит широкоплечий мужик, рябой, с большими усами, обритой досиня бородою и серебряной серьгой в левом ухе. Сдвинув набекрень шапку, он круглыми, точно пуговицы, оловянными глазами смотрит, как свиньи толкают
хозяина, и руки его, засунутые в карманы поддевки, шевелятся там, тихонько встряхивая полы.
И здесь, в этой грязненькой комнате, пред
лицом трех
хозяев и пьяной бабы, бессмысленно вытаращившей на меня мертвые глаза, я тоже увлекся, забыв обо всем, что оскорбительно окружало меня. Я видел, что две рожи обидно ухмыляются, а мой
хозяин, сложив губы трубочкой, тихонько посвистывает и зеленый глаз его бегает по
лицу моему с каким-то особенным, острым вниманием; слышал, как Донов сипло и устало сказал...
Я пошел к
хозяину: он только что проснулся, толстое
лицо было измято и серо, мокрые волосы гладко прилизаны к буграм неправильного черепа; он сидел за столом, широко расставив ноги, длинная розовая рубаха натянулась на коленях, и в ней, как в люльке, лежал дымчатый кот.
Я остался в сенях, глядя в щель на двор: в сумраке утра натужно горел огонь фонаря, едва освещая четыре серых мешка, они вздувались и опадали со свистом и хрипом;
хозяин — без шапки — наклонился над ними, волосы свесились на
лицо ему, он долго стоял, не двигаясь, в этой позе, накрытый шубой, точно колоколом… Потом я услышал сопенье и тихий человечий шепот...
В темноте мне не видно было выражения его круглого, как блин,
лица, но голос
хозяина звучал незнакомо. Я сел рядом с ним, очень заинтересованный; опустив голову, он дробно барабанил пальцами по стакану, стекло тихонько звенело.
Мне стало не по себе. Лампа висела сзади нас и выше, тени наши лежали на полу, у ног. Иногда
хозяин вскидывал голову вверх, желтый свет обливал ему
лицо, нос удлинялся тенью, под глаза ложились черные пятна, — толстое
лицо становилось кошмарным. Справа от нас, в стене, почти в уровень с нашими головами было окно — сквозь пыльные стекла я видел только синее небо и кучку желтых звезд, мелких, как горох. Храпел пекарь, человек ленивый и тупой, шуршали тараканы, скреблись мыши.
Жарко пылают дрова в печи, я сижу пред нею рядом с
хозяином, его толстый живот обвис и лежит на коленях, по скучному
лицу мелькают розовые отблески пламени, серый глаз — точно бляха на сбруе лошади, он неподвижен и слезится, как у дряхлого нищего, а зеленый зрачок все время бодро играет, точно у кошки, живет особенной, подстерегающей жизнью. Странный голос, то — высокий по-женски и ласковый, то — сиплый, сердито присвистывающий, сеет спокойно-наглые слова...
Он вдруг длинно, с присвистом выругался отборно скверными словами.
Лицо его вздрогнуло, как овсяный кисель от внезапного толчка, и по всему телу прошла судорога гнева; шея и
лицо налились кровью, глаз дико выкатился. Василий Семенов,
хозяин, завизжал тихо и странно, точно подражая вою вьюги за окном, где как будто вся земля обиженно плакала...
Хозяин стоял, заложив руки за спину,
лицо у него было мокрое, рубаха сырая.
Одна — молоденькая швейка, кудрявая, пышная, плотно обтянутая скромным серым платьем; ее пустые, водянистые глаза смотрели на все утомленно, на белом
лице лежало что-то горестное, вдовье. Даже и за глаза она говорила о
хозяине робко, пониженным голосом, величая его по имени-отчеству, а товар принимала с какой-то смешной суетливостью, точно краденое…
Однажды
хозяин, глядя прямо в
лицо мне зеленым глазом, тусклым на этот раз, точно окисшая медь, спросил угрюмо...
Однажды
хозяин, осмотрев небо и крыши, покачнулся вперед и, едва не упав
лицом на камни, спросил...
Хозяин приподнял ногу и, топнув по луже, обрызгал себе грязью и грудь и
лицо.
А
хозяин, мигая глазами и не стирая грязь с
лица, спрашивал...
Счистив осторожно вырванные волосы с толстых пальцев
хозяина, Егор скатал их ладонями в шарик и спрятал в карман цветистого жилета. Как всегда,
лицо его деревянно и глаза мертвы, только осторожные и все-таки неверные движения давали понять, что он сильно пьян.
Егор заломил шапку на затылок, сделал страшное
лицо и, плотно усевшись рядом с
хозяином, засипел пропитым басом...
Хозяин завыл, вскинув голову, и его слепое, дикое
лицо облилось обильными слезами, точно начало таять.
— Я! — слишком громко крикнул Артем, отступая;
хозяин покачнулся к нему, но вперед вышел Осип и получил удар кулаком по
лицу.
— Ну, ну, не лиси, не надо, — тихо и угрюмо остановил его
хозяин, поглядел на всех поочередно припоминающим взглядом, остановил глаз на моем
лице и — усмехнулся, говоря...
— Черт его принес, — тихо добавил Артем.
Хозяин молча, механически пил стакан за стаканом пиво и внушительно покашливал, точно собираясь что-то сказать. Меня он не замечал, лишь иногда взгляд его останавливался на моем
лице, ничего не выражая и как бы не видя ничего.
Так и Чичикову заметилось все в тот вечер: и эта малая, неприхотливо убранная комнатка, и добродушное выраженье, воцарившееся в
лице хозяина, и поданная Платонову трубка с янтарным мундштуком, и дым, который он стал пускать в толстую морду Ярбу, и фырканье Ярба, и смех миловидной хозяйки, прерываемый словами: «Полно, не мучь его», — и веселые свечки, и сверчок в углу, и стеклянная дверь, и весенняя ночь, которая оттоле на них глядела, облокотясь на вершины дерев, из чащи которых высвистывали весенние соловьи.
Неточные совпадения
Итак, читатели не должны негодовать на автора, если
лица, доныне являвшиеся, не пришлись по его вкусу: это вина Чичикова, здесь он полный
хозяин, и куда ему вздумается, туда и мы должны тащиться.
«Где
хозяин?» — «Нема». — «Как? совсем нету?» — «Совсим». — «А хозяйка?» — «Побигла в слободку». — «Кто же мне отопрет дверь?» — сказал я, ударив в нее ногою. Дверь сама отворилась; из хаты повеяло сыростью. Я засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она озарила два белые глаза. Он был слепой, совершенно слепой от природы. Он стоял передо мною неподвижно, и я начал рассматривать черты его
лица.
У ней даже доставало духа сделать веселое
лицо, когда Обломов объявлял ей, что завтра к нему придут обедать Тарантьев, Алексеев или Иван Герасимович. Обед являлся вкусный и чисто поданный. Она не срамила
хозяина. Но скольких волнений, беготни, упрашиванья по лавочкам, потом бессонницы, даже слез стоили ей эти заботы!
Нужно ли рассказывать читателю, как посадили сановника на первом месте между штатским генералом и губернским предводителем, человеком с свободным и достойным выражением
лица, совершенно соответствовавшим его накрахмаленной манишке, необъятному жилету и круглой табакерке с французским табаком, — как
хозяин хлопотал, бегал, суетился, потчевал гостей, мимоходом улыбался спине сановника и, стоя в углу, как школьник, наскоро перехватывал тарелочку супу или кусочек говядины, — как дворецкий подал рыбу в полтора аршина длины и с букетом во рту, — как слуги, в ливреях, суровые на вид, угрюмо приставали к каждому дворянину то с малагой, то с дрей-мадерой и как почти все дворяне, особенно пожилые, словно нехотя покоряясь чувству долга, выпивали рюмку за рюмкой, — как, наконец, захлопали бутылки шампанского и начали провозглашаться заздравные тосты: все это, вероятно, слишком известно читателю.
Хозяин нежно поцеловал свежее
лицо сорокалетней своей подруги, и гости шумно выпили здоровье доброй Луизы.