Неточные совпадения
Я уже знаю, что Василий Семенов еще недавно — шесть лет тому назад — был тоже рабочим, пекарем, сошелся с женою своего хозяина, старухой, научил ее извести пьяницу-мужа мышьяком
и забрал
все дело его в свои руки, а ее — бьет
и до того запугал, что она готова, как мышь, жить под полом, лишь бы не попадаться на глаза ему. Мне рассказали эту историю просто, как очень обычное, — даже зависти к удачнику я не уловил в рассказе.
Зеленело в глазах,
и тряслись ноги. Ребята работали во
всю силу, как будто торопясь окончить одно
и приняться за другое
дело.
— Ты, Грохало, бери-ка расчет, —
все равно теперь тебе житья не будет! Натравит он на тебя Егорку,
и — кончено
дело!
С неделю хозяин не показывался в мастерскую
и расчета мне не давал, а я не настаивал на нем, — идти было некуда, а здесь жизнь становилась с каждым
днем все интереснее.
Настроение становилось
все гуще, мрачнее; то
и дело возникали ссоры,
и наконец, когда садились обедать, солдат Милов, разинув пасть до ушей, нелепо захохотал
и звонко ударил Кузина ложкой по лбу.
— Силища у него была — беда, какая! Двупудовой гирей два десятка раз без передыху крестился. А
дела — нету, земли — маленько, вовсе мало…
и не знай сколько! Просто — жрать нечего, ходи в кусочки. Я, маленький,
и ходил по татарам, у нас там
все татара живут, добрые Татара, такие, что — на! Они —
все такие. А отцу — чего делать? Вот
и начал он лошадей воровать… жалко ему было нас…
— Умный человек должен целить в хозяева, а не мимо! Народищу — множество, а хозяев — мало,
и оттого
все нехорошо… фальшиво
все и непрочно! Вот будешь смотреть, увидишь больше, — тогда отвердеет сердчишко, поймешь сам, что вредный самый народ — это которые не заняты в
деле.
И надо
весь лишний народ в
дело пустить, чтобы зря не шлялся. Дерево гниет
и то — жалко, сожги его — тепло будет, — так
и человек. Понял ли?
— Ты меня об этом спрашивать не можешь. Ты вовсе не смеешь спрашивать меня ни про что, кроме твоего
дела. Я тебя — обо
всем могу спросить,
и ты мне на
все должен ответить. Ты — чего добиваешься?
Однажды Артему очень понравилось суриковское стихотворение «За городом»,
и дня три,
всем надоев,
всеми изруганный, он распевал на лад солдатской песни «Было
дело под Полтавой...
Отошел в угол, убито опустив голову, долго торчал там, поводя плечами, выгнув спину,
и, наконец, тихо ушел к работе.
Весь день он был рассеян
и зол, вечером — безобразно напился, лез на
всех с кулаками
и кричал...
— По-моему — про душу тот болтает, у кого ума ни зерна нет! Ему говорят: вот как делай! А он: душа не позволяет или там — совесть… Это
все едино — совесть али душа, лишь бы от
дела отвертеться! Один верит, что ему
все запрещено, — в монахи идет, другой — видит, что
все можно, — разбойничает! Это — два человека, а не один!
И нечего путать их. А чему быть, то — будет сделано… надо сделать — так
и совесть под печку спрячется
и душа в соседи уйдет.
— Э-эх, ма-а, кабы мне — людей хороших, крепких бы людей? Показал бы я
дело — на
всю губернию, на
всю Волгу… Ну, — нет же народу!
Все — пьяны от нищеты
и слабости своей… А управители эти, чиновничишки…
— Смолоду, смолоду надо глядеть, к чему в человеке охота есть, — а не гнать
всех без разбору во всякое
дело. Оттого
и выходит: сегодня — купец, завтра — нищий; сегодня — пекарь, а через неделю, гляди, дрова пилить пошел… Училищи открыли
и всех загоняют насильно — учись!
И стригут, как овец,
всех одними ножницами… А надо дать человеку найти свое пристрастие — свое!
— А так, с чиновниками, под чужой рукой, — ничего не будет, никакого
дела. Бросить
все и — бежать в лес. Бежать!
— Себя-то, себя-то… Не от всякой искры пожар может быть, иная
и так, зря сгорит. Себя-то… Мне —
всего сорок с годом, а я скоро помру от пьянства, а пьянство — от беспокойства жизни, а беспокойство… разве я для такого
дела? Я — для
дела в десять тысяч человек! Я могу так ворочать — губернаторы ахнут!
— Что это для меня? Мышеловка. Дай мне пяток понимающих да честных, — ну, хоть не честных, а просто умных воров! — я те покажу это… Работу! Огромное
дело, на удивление
всем и на пользу…
Каждый
день — на рассвете — я должен был тащить в одно из отделений магазина корзину свежих булок,
и все три наложницы хозяина были знакомы мне.
— Ты думаешь — он живет со мной? Это было
всего два раза, еще в заведении, а здесь — не бывает. Я раньше даже на колени к нему садилась, а он — щекотит
и говорит: «Слезь!» Он с теми живет с двумя, а я
и не знаю, зачем я ему? Отделение это дохода не дает, торговать я не умею, не люблю. Зачем
все это? Я спрашиваю, а он визжит: «Не твое
дело!» Такие глупости везде…
…
Все труднее становилось с этими как будто несложными, а на самом
деле странно
и жутко запутанными людьми. Действительность превращалась в тяжкий сон
и бред, а то, о чем говорили книги, горело
все ярче, красивей
и отходило
все дальше, дальше, как зимние звезды.
Чем-то едко раздражающим веяло от
всей его безобразной фигуры, щедро освещенной огнем, лизавшим ее
все бойчее
и жарче. Он повертывался от жары, потел,
и от него исходили душные, жирные запахи, как от помойной ямы в знойный
день. Хотелось крепко обругать его, ударить, рассердить этого человека, чтоб он заговорил иначе, но в то же время он заставлял внимательно слушать именно эти терпкие, пряные речи, — они сочились бесстыдством, но была в их тоска о чем-то…
Дня за два перед этой беседой в крендельную явился Бубенчик, гладко остриженный, чистенький,
весь прозрачный, как его глаза, еще более прояснившиеся в больнице. Пестрое личико похудело, нос вздернулся еще выше, мальчик мечтательно улыбался
и ходил по мастерским какими-то особенными шагами, точно собираясь соскочить с земли. Боялся испачкать новую рубаху
и, видимо, конфузясь своих чистых рук,
все прятал их в карманы штанов из чертовой кожи — новых же.
Несколько раз я выходил в сени смотреть на хозяина: среди раскисшего двора на припеке солнца Егор поставил вверх
дном старый гнилой ларь, похожий на гроб; хозяин, без шапки, садился посреди ларя, поднос закусок ставили справа от него, графин — слева. Хозяйка осторожно присаживалась на край ларя, Егор стоял за спиною хозяина, поддерживая его под мышки
и подпирая в поясницу коленями, а он, запрокинув назад
все свое тело, долго смотрел в бледное, вымороженное небо.
— Хвалите вы хозяина за ловкость, с которой он — вашей же работой — поставил заведение,
и сами же зорите
дело во
всю мочь…
Все жадно смотрят, ожидая драки, но хотя Сашка
и резв, — он осторожен, да мы с ним уже «схлеснулись» однажды: надоел он мне мелкими придирками, укусами комариными,
и однажды я заявил ему, что побью, если он не оставит меня в покое.
Дело было в праздник, вечером, на дворе,
все ребята разошлись кто куда,
и мы с ним — одни.
Но каково было горестное изумление торгового мира, когда через несколько
дней оказалось, что Семенов без вести пропал, оставив за собою долгов около пятидесяти тысяч рублей
и продав
все, что только можно было продать!
По осыпанным известью доскам лесов, обнявших красную громаду строящегося дома, бойко ползают фигурки каменщиков. Они лепятся на вершине здания, маленькие, как пчелы,
и возводят его
все выше, выше с каждым
днем.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те же ль вы? другие ль
девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен
и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. //
Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много
дел, // В иные книги не глядел.
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые
дни? // Что
день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, //
Всё благо: бдения
и сна // Приходит час определенный; // Благословен
и день забот, // Благословен
и тьмы приход!
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем —
и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но
дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный
день // Давать насильственную тень.