Неточные совпадения
И вдруг — обыкновенно
это случалось весной, когда все на земле становится так обаятельно красиво и чем-то укоризненно ласковым веет на душу
с ясного неба, — Игнат Гордеев как бы чувствовал, что он не хозяин своего
дела, а низкий раб его.
Было что-то особенно сладкое в ее ласке, что-то совершенно новое для Фомы, и он смотрел в глаза старухе
с любопытством и ожиданием на лице.
Эта старуха ввела его в новый, дотоле неизвестный ему мир. В первый же
день, уложив его в кровать, она села рядом
с нею и, наклоняясь над ребенком, спросила его...
Команда парохода любила его, и он любил
этих славных ребят, коричневых от солнца и ветра, весело шутивших
с ним. Они мастерили ему рыболовные снасти, делали лодки из древесной коры, возились
с ним, катали его по реке во время стоянок, когда Игнат уходил в город по
делам. Мальчик часто слышал, как поругивали его отца, но не обращал на
это внимания и никогда не передавал отцу того, что слышал о нем. Но однажды, в Астрахани, когда пароход грузился топливом, Фома услыхал голос Петровича, машиниста...
— Вот оно что!.. — проговорил он, тряхнув головой. — Ну, ты не того, — не слушай их. Они тебе не компания, — ты около них поменьше вертись. Ты им хозяин, они — твои слуги, так и знай. Захочем мы
с тобой, и всех их до одного на берег швырнем, — они дешево стоят, и их везде как собак нерезаных. Понял? Они про меня много могут худого сказать, —
это потому они скажут, что я им — полный господин. Тут все
дело в том завязло, что я удачливый и богатый, а богатому все завидуют. Счастливый человек — всем людям враг…
— Нет, уж
это без всякой совести! Не было у меня такого уговору, чтобы дрова таскать. Матрос — ну, стало быть,
дело твое ясное!.. А чтобы еще и дрова… спасибо!
Это значит — драть
с меня ту шкуру, которой я не продал…
Это уж без совести! Ишь ты, какой мастер соки-то из людей выжимать.
Мальчик слушал
эту воркотню и знал, что
дело касается его отца. Он видел, что хотя Ефим ворчит, но на носилках у него дров больше, чем у других, и ходит он быстрее. Никто из матросов не откликался на воркотню Ефима, и даже тот, который работал в паре
с ним, молчал, иногда только протестуя против усердия,
с каким Ефим накладывал дрова на носилки.
Дня три они не разговаривали друг
с другом, к огорчению учителя, который должен был в
эти дни ставить единицы и двойки сыну всеми уважаемого Игната Гордеева.
— А что ты сам за себя отвечаешь —
это хорошо. Там господь знает, что выйдет из тебя, а пока… ничего!
Дело не малое, ежели человек за свои поступки сам платить хочет, своей шкурой… Другой бы, на твоем месте, сослался на товарищей, а ты говоришь — я сам… Так и надо, Фома!.. Ты в грехе, ты и в ответе… Что, — Чумаков-то… не того… не ударил тебя? —
с расстановкой спросил Игнат сына.
— А в овраге спугнули мы сову, — рассказывал мальчик. — Вот потеха-то была! Полетела
это она, да
с разлету о дерево — трах! даже запищала, жалобно таково… А мы ее опять спугнули, она опять поднялась и все так же — полетит, полетит, да на что-нибудь и наткнется, — так от нее перья и сыплются!.. Уж она трепалась, трепалась по оврагу-то… насилу где-то спряталась… мы и искать не стали, жаль стало, избилась вся… Она, тятя, совсем слепая днем-то?
— Мне — ничего не надо… А тебе — надо меня слушать… По бабьим
делам я вполне могу быть учителем…
С бабой надо очень просто поступать — бутылку водки ей, закусить чего-нибудь, потом пару пива поставь и опосля всего — деньгами дай двугривенный. За
эту цену она тебе всю свою любовь окажет как нельзя лучше…
— Я-то вру? Как же я могу врать, ежели я
эту штуку, может, до ста раз проделывал? Так что — ты вот поручи мне
с ней
дело вести… а? Я тебе
с ней знакомство скручу…
— Эх ты… черт! Пей… да смотри, —
дело разумей… Что поделаешь?.. пьяница — проспится, а дурак — никогда… будем хоть
это помнить… для своего утешения… Ну и
с девками гулял? Да говори прямо уж! Что я — бить тебя, что ли, буду?
— Теперь поглядим на
это дело с другого бока.
Но ему стало неловко и даже смешно при мысли о том, как легко ему жениться. Можно завтра же сказать крестному, чтоб он сватал невесту, и — месяца не пройдет, как уже в доме вместе
с ним будет жить женщина. И
день и ночь будет около него. Скажет он ей: «Пойдем гулять!» — и она пойдет… Скажет: «Пойдем спать!» — тоже пойдет… Захочется ей целовать его — и она будет целовать, если бы он и не хотел
этого. А сказать ей «не хочу, уйди!» — она обидится…
Они были ловки, хитры и умны — он
это видел; в
делах с ними всегда нужно было держаться осторожно; он знал уже, что в важных случаях никто из них не говорит того, что думает.
Он вел
дела с Игнатом, и Фома не раз видел
этого высокого и прямого, как сосна, старика
с огромной белой бородой и длинными руками.
На третий
день после сцены в клубе Фома очутился в семи верстах от города, на лесной пристани купца Званцева, в компании сына
этого купца, Ухтищева, какого-то солидного барина в бакенбардах,
с лысой головой и красным носом, и четырех дам…
В
этот день они катались на пароходе
с оркестром музыки, пили шампанское и все страшно напились. Саша пела какую-то особенную, удивительно грустную песню, и Фома плакал, как ребенок, растроганный пением. Потом он плясал
с ней «русскую», устал, бросился за борт и едва не утонул.
Русый и кудрявый парень
с расстегнутым воротом рубахи то и
дело пробегал мимо него то
с доской на плече, то
с топором в руке; он подпрыгивал, как разыгравшийся козел, рассыпал вокруг себя веселый, звонкий смех, шутки, крепкую ругань и работал без устали, помогая то одному, то другому, быстро и ловко бегая по палубе, заваленной щепами и деревом. Фома упорно следил за ним и чувствовал зависть к
этому парню.
— Вот
это встреча! А я здесь третий
день проедаюсь в тяжком одиночестве… Во всем городе нет ни одного порядочного человека, так что я даже
с газетчиками вчера познакомился… Ничего, народ веселый… сначала играли аристократов и всё фыркали на меня, но потом все вдребезги напились… Я вас познакомлю
с ними… Тут один есть фельетонист —
этот, который вас тогда возвеличил… как его? Увеселительный малый, черт его дери!
— Э, чучело! — пожимая плечами, убедительно и
с сожалением произносил Ежов. — Разве
это дело? Я и так изувечен до полусмерти…
Вечером
этого дня Фома и Ежов сидели в компании людей
с серыми лицами, за городом, у опушки рощи.
Любовь написала Тарасу еще, но уже более краткое и спокойное письмо, и теперь со
дня на
день ждала ответа, пытаясь представить себе, каким должен быть он,
этот таинственный брат? Раньше она думала о нем
с тем благоговейным уважением,
с каким верующие думают о подвижниках, людях праведной жизни, — теперь ей стало боязно его, ибо он ценою тяжелых страданий, ценою молодости своей, загубленной в ссылке, приобрел право суда над жизнью и людьми… Вот приедет он и спросит ее...
— Издание газеты, — поучительно заговорил Смолин, перебивая речь старика, — рассматриваемое даже только
с коммерческой точки зрения, может быть очень прибыльным
делом. Но помимо
этого, у газеты есть другая, более важная цель —
это защита прав личности и интересов промышленности и торговли…
— Стало быть: торговый дом Смолин и Маякин и — больше никаких? Тэк-с… Поздно мне будто бы новое
дело затевать, а? Надо полагать, что уж давно для меня гробик сделан, — ты как думаешь про
это?
— Золотопромышленность, разумеется,
дело солидное, — говорил Тарас спокойно и важно, — но все-таки рискованное и требующее крупного капитала… Очень выгодно иметь
дело с инородцами… Торговля
с ними, даже поставленная кое-как, дает огромный процент.
Это совершенно безошибочное предприятие… Но — скучное. Оно не требует большого ума, в нем негде развернуться человеку — человеку крупного почина…
— Милостивые государи! — повысив голос, говорил Маякин. — В газетах про нас, купечество, то и
дело пишут, что мы-де
с этой культурой не знакомы, мы-де ее не желаем и не понимаем. И называют нас дикими людьми… Что же
это такое — культура? Обидно мне, старику, слушать этакие речи, и занялся я однажды рассмотрением слова — что оно в себе заключает?
Неточные совпадения
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и в то же время говорит про себя.)А вот посмотрим, как пойдет
дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит
с ног. Только бы мне узнать, что он такое и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в
это время дверь обрывается и подслушивавший
с другой стороны Бобчинский летит вместе
с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
X л е
с т а к о в (принимая деньги).Покорнейше благодарю. Я вам тотчас пришлю их из деревни… у меня
это вдруг… Я вижу, вы благородный человек. Теперь другое
дело.
«Избави Бог, Парашенька, // Ты в Питер не ходи! // Такие есть чиновники, // Ты
день у них кухаркою, // А ночь у них сударкою — // Так
это наплевать!» // «Куда ты скачешь, Саввушка?» // (Кричит священник сотскому // Верхом,
с казенной бляхою.) // — В Кузьминское скачу // За становым. Оказия: // Там впереди крестьянина // Убили… — «Эх!.. грехи!..»
Скотинин. Кого? За что? В
день моего сговора! Я прошу тебя, сестрица, для такого праздника отложить наказание до завтрева; а завтра, коль изволишь, я и сам охотно помогу. Не будь я Тарас Скотинин, если у меня не всякая вина виновата. У меня в
этом, сестрица, один обычай
с тобою. Да за что ж ты так прогневалась?
Стародум. Слушай, друг мой! Великий государь есть государь премудрый. Его
дело показать людям прямое их благо. Слава премудрости его та, чтоб править людьми, потому что управляться
с истуканами нет премудрости. Крестьянин, который плоше всех в деревне, выбирается обыкновенно пасти стадо, потому что немного надобно ума пасти скотину. Достойный престола государь стремится возвысить души своих подданных. Мы
это видим своими глазами.