Неточные совпадения
Не прошло полугода со дня смерти жены, как он уже посватался к дочери знакомого ему по делам уральского казака-старообрядца. Отец невесты, несмотря на то, что Игнат был и на Урале известен как «шалый» человек, выдал за него дочь. Ее звали Наталья. Высокая, стройная,
с огромными голубыми глазами и длинной темно-русой косой, она была достойной парой красавцу Игнату; а он гордился своей женой и любил ее
любовью здорового самца, но вскоре начал задумчиво и зорко присматриваться к ней.
— Мне — ничего не надо… А тебе — надо меня слушать… По бабьим делам я вполне могу быть учителем…
С бабой надо очень просто поступать — бутылку водки ей, закусить чего-нибудь, потом пару пива поставь и опосля всего — деньгами дай двугривенный. За эту цену она тебе всю свою
любовь окажет как нельзя лучше…
Увлечение Фомы тридцатилетней женщиной, справлявшей в объятиях юноши тризну по своей молодости, не отрывало его от дела; он не терялся ни в ласках, ни в работе, и там и тут внося всего себя. Женщина, как хорошее вино, возбуждала в нем
с одинаковой силой жажду труда и
любви, и сама она помолодела, приобщаясь поцелуев юности.
Потом вспомнились ему кроткие глаза Медынской, ее маленькая, стройная фигурка, а рядом
с ней почему-то встала дородная, высокая и румяная
Любовь Маякина со смеющимися глазами и толстой золотисто-русой косой.
— Там тебе и место! —
с презрительной улыбкой сказала
Любовь. — Эх ты! Разве они люди? Разве у них есть души?
А она взглянула на него так, как не смотрела еще до этой поры, — взглядом женщины-матери, грустным взглядом
любви, смешанной
с опасением за любимого.
— Не даришь? Ишь ты… Неужто она просто так, по
любви живет
с тобой?
Тут его мысль остановилась на жалобах Любови. Он пошел тише, пораженный тем, что все люди,
с которыми он близок и помногу говорит, — говорят
с ним всегда о жизни. И отец, и тетка, крестный,
Любовь, Софья Павловна — все они или учат его понимать жизнь, или жалуются на нее. Ему вспомнились слова о судьбе, сказанные стариком на пароходе, и много других замечаний о жизни, упреков ей и горьких жалоб на нее, которые он мельком слышал от разных людей.
— Н-ну, он не станет
с Фомой гулять! — убежденно сказала
Любовь и густо покраснела под пытливым взглядом отца.
Любовь усмехнулась, взглянув на отца, и
с задором спросила...
Любовь волновалась, расхваливая возлюбленных ею людей; ее лицо вспыхнуло румянцем, и глаза смотрели на отца
с таким чувством, точно она просила верить ей, будучи не в состоянии убедить.
— Нет, папаша, это все — не то, не то! Я не умею возразить вам, но я чувствую — это не так! — говорила
Любовь почти
с отчаянием.
После ссоры
с Фомой Маякин вернулся к себе угрюмо-задумчивым. Глазки его блестели сухо, и весь он выпрямился, как туго натянутая струна. Морщины болезненно съежились, лицо как будто стало еще меньше и темней, и когда
Любовь увидала его таким — ей показалось, что он серьезно болен. Молчаливый старик нервно метался по комнате, бросая дочери в ответ на ее вопросы сухие, краткие слова, и, наконец, прямо крикнул ей...
Но
Любовь не ушла; настойчиво заглядывая в глаза его, она
с обидой в голосе спросила...
Горький укор, ядовитое презрение выразились на лице старика.
С шумом оттолкнув от стола свое кресло, он вскочил
с него и, заложив руки за спину, мелкими шагами стал бегать по комнате, потряхивая головой и что-то говоря про себя злым, свистящим шепотом…
Любовь, бледная от волнения и обиды, чувствуя себя глупой и беспомощной пред ним, вслушивалась в его шепот, и сердце ее трепетно билось.
— Это Смолин, папаша? —
с тревогой и любопытством спросила
Любовь.
— Тэк-с!.. «Суди меня, боже, и рассуди прю мою… от человека неправедна и льстива избави мя…» Н-да-а… Материны изумруды надень,
Любовь…
— Папаша! — уныло и
с боязнью воскликнула
Любовь!
При воспоминании о брате ей стало еще обиднее, еще более жаль себя. Она написала Тарасу длинное ликующее письмо, в котором говорила о своей
любви к нему, о своих надеждах на него, умоляя брата скорее приехать повидаться
с отцом, она рисовала ему планы совместной жизни, уверяла Тараса, что отец — умница и может все понять, рассказывала об его одиночестве, восхищалась его жизнеспособностью и жаловалась на его отношение к ней.
Любовь написала Тарасу еще, но уже более краткое и спокойное письмо, и теперь со дня на день ждала ответа, пытаясь представить себе, каким должен быть он, этот таинственный брат? Раньше она думала о нем
с тем благоговейным уважением,
с каким верующие думают о подвижниках, людях праведной жизни, — теперь ей стало боязно его, ибо он ценою тяжелых страданий, ценою молодости своей, загубленной в ссылке, приобрел право суда над жизнью и людьми… Вот приедет он и спросит ее...
Любовь побледнела и
с испугом взглянула на Смолина. Он сидел спокойно, рассматривая старинную солонку-ковчежец, украшенную эмалью, крутил усы и как будто не слыхал слов старика… Но его глаза потемнели, и губы были сложены как-то очень плотно, отчего бритый подбородок упрямо выдался вперед.
Молодые люди, оставшись один на один, перекинулись несколькими пустыми фразами и, должно быть, почувствовав, что это только отдаляет их друг от друга, оба замолчали тяжелым и неловким, выжидающим молчанием.
Любовь, взяв апельсин,
с преувеличенным вниманием начала чистить его, а Смолин осмотрел свои усы, опустив глаза вниз, потом тщательно разгладил их левой рукой, поиграл ножом и вдруг пониженным голосом спросил у девушки...
— А… извините меня за нескромность! — должно быть, в самом деле тяжело вам,
Любовь Яковлевна, жить
с папашей… ветхозаветен он у вас и — простите — черствоват!
Вошла
Любовь и пригласила всех в столовую. Когда Маякины пошли туда, Фома незаметно дернул
Любовь за рукав, и она осталась вдвоем
с ним, торопливо спрашивая его...
Вечером он снова зашел к Маякиным. Старика не было дома, и в столовой за чаем сидела
Любовь с братом. Подходя к двери, Фома слышал сиплый голос Тараса...
Тарас Маякин говорил так медленно и тягуче, точно ему самому было неприятно и скучно говорить. А
Любовь, нахмурив брови и вытянувшись по направлению к нему, слушала речь его
с жадным вниманием в глазах, готовая все принять и впитать в душу свою.
Фома круто оборвал свою речь и повел плечами,
с усмешкой взглянув на
Любовь.
Фома, заметив, что
Любовь несколько раз вопросительно,
с неприязнью и ожиданием взглянула на него, понял, что он стесняет ее.
Видя в вас первых людей жизни, самых трудящихся и любящих труды свои, видя в вас людей, которые всё сделали и всё могут сделать, — вот я всем сердцем моим,
с уважением и
любовью к вам поднимаю этот свой полный бокал — за славное, крепкое духом, рабочее русское купечество…
Неточные совпадения
Хлестаков. Я не шутя вам говорю… Я могу от
любви свихнуть
с ума.
Хлестаков. Нет, я влюблен в вас. Жизнь моя на волоске. Если вы не увенчаете постоянную
любовь мою, то я недостоин земного существования.
С пламенем в груди прошу руки вашей.
Стародум. Оттого, мой друг, что при нынешних супружествах редко
с сердцем советуют. Дело в том, знатен ли, богат ли жених? Хороша ли, богата ли невеста? О благонравии вопросу нет. Никому и в голову не входит, что в глазах мыслящих людей честный человек без большого чина — презнатная особа; что добродетель все заменяет, а добродетели ничто заменить не может. Признаюсь тебе, что сердце мое тогда только будет спокойно, когда увижу тебя за мужем, достойным твоего сердца, когда взаимная
любовь ваша…
Любовное свидание мужчины
с женщиной именовалось «ездою на остров
любви»; грубая терминология анатомии заменилась более утонченною; появились выражения вроде «шаловливый мизантроп», [Мизантро́п — человек, избегающий общества, нелюдим.] «милая отшельница» и т. п.
Сзади процессии следовала Пфейферша, без кринолина;
с одной стороны ее конвоировала Аксиньюшка,
с другой — знаменитый юродивый Парамоша, заменивший в
любви глуповцев не менее знаменитого Архипушку, который сгорел таким трагическим образом в общий пожар (см.