Неточные совпадения
Ежов нравился Фоме больше, чем Смолин, но
со Смолиным Фома жил дружнее. Он удивлялся способностям и живости маленького человека, видел, что Ежов умнее его, завидовал ему и обижался на него за это и в
то же время жалел его снисходительной жалостью сытого к голодному. Может быть, именно эта жалость больше
всего другого мешала ему отдать предпочтение живому мальчику перед скучным, рыжим Смолиным. Ежов, любя посмеяться над сытыми товарищами, часто говорил им...
Пелагея относилась к нему
со всей страстью любовницы, с
той силой чувства, которую влагают в свои увлечения женщины ее лет, допивая последние капли из чаши жизни.
— Ну! — махнул рукой Фома. — Брось… никакого толку не будет от книг твоих!.. Вон отец-то у тебя книг не читает, а… ловок он! Смотрел я на него сегодня — завидно стало. Так это он
со всеми обращается… свободно, умеючи, для всякого имеет слово… Сразу видно, что чего он захочет,
того и добьется.
— Н-неизвестно… Так как он малый неглупый,
то, вероятно, никогда не попадется… И будет по
вся дни живота его сосуществовать
со мною и вами на одной и
той же ступени равенства пред законом… О боже, что я говорю! — комически вздохнул Ухтищев.
Ведь я не
то что с любовью к ней, — я к ней
со всей душой…
Фома с усмешкой следил за ним и был доволен, что этот изломанный человек скучает, и
тем, что Саша обидела его. Он ласково поглядывал на свою подругу, — нравилось ему, что она говорит
со всеми резко и держится гордо, как настоящая барыня.
Она казалась Фоме самой умной из
всех, кто окружал его, самой жадной на шум и кутеж; она
всеми командовала, постоянно выдумывала что-нибудь новое и
со всеми людьми говорила одинаково: с извозчиком, лакеем и матросом
тем же тоном и такими же словами, как и с подругами своими и с ним, Фомой.
Чем дальше шло дело —
тем тяжелей и обидней было ему видеть себя лишним среди спокойно-уверенных в своей силе людей, готовых поднять для него несколько десятков тысяч пудов
со дна реки. Ему хотелось, чтоб их постигла неудача, чтобы
все они сконфузились пред ним, в голове его мелькала злая мысль...
Пароход пристал, люди хлынули волной на пристань. Затертый толпою Маякин на минуту скрылся из глаз и снова вынырнул, улыбаясь торжествующей улыбкой. Фома, сдвинув брови, в упор смотрел на него и подвигался навстречу ему, медленно шагая по мосткам. Его толкали в спину, навалились на него, теснили —
все это еще более возбуждало. Вот он столкнулся
со стариком, и
тот встретил его вежливеньким поклоном и вопросом...
Охваченные густою
тьмой со всех сторон, люди на фоне леса казались маленькими, как дети, они как бы тоже горели, облитые пламенем костра, взмахивали руками и пели свою песню громко, сильно.
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но
со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Неточные совпадения
И тут настала каторга // Корёжскому крестьянину — // До нитки разорил! // А драл… как сам Шалашников! // Да
тот был прост; накинется //
Со всей воинской силою, // Подумаешь: убьет! // А деньги сунь, отвалится, // Ни дать ни взять раздувшийся // В собачьем ухе клещ. // У немца — хватка мертвая: // Пока не пустит по миру, // Не отойдя сосет!
«Грехи, грехи, — послышалось //
Со всех сторон. — Жаль Якова, // Да жутко и за барина, — // Какую принял казнь!» // — Жалей!.. — Еще прослушали // Два-три рассказа страшные // И горячо заспорили // О
том, кто
всех грешней? // Один сказал: кабатчики, // Другой сказал: помещики, // А третий — мужики. //
То был Игнатий Прохоров, // Извозом занимавшийся, // Степенный и зажиточный
Долгонько слушались, //
Весь город разукрасили, // Как Питер монументами, // Казненными коровами, // Пока не догадалися, // Что спятил он с ума!» // Еще приказ: «У сторожа, // У ундера Софронова, // Собака непочтительна: // Залаяла на барина, // Так ундера прогнать, // А сторожем к помещичьей // Усадьбе назначается // Еремка!..» Покатилися // Опять крестьяне
со смеху: // Еремка
тот с рождения // Глухонемой дурак!
Его водили под руки //
То господа усатые, //
То молодые барыни, — // И так,
со всею свитою, // С детьми и приживалками, // С кормилкою и нянькою, // И с белыми собачками, //
Все поле сенокосное // Помещик обошел.
Все, что в песенке //
Той певалося, //
Все со мной теперь //
То и сталося! // Чай, певали вы? // Чай, вы знаете?..