Неточные совпадения
В то время ему было сорок три года; высокий, широкоплечий, он говорил густым басом, как протодьякон; большие глаза его
смотрели из-под темных бровей смело и умно;
в загорелом
лице, обросшем густой черной бородой, и во всей его мощной фигуре было много русской, здоровой и грубой красоты; от его плавных движений и неторопливой походки веяло сознанием силы. Женщинам он нравился и не избегал их.
Лицо ее обращено на улицу, но взгляд был так безучастен ко всему, что жило и двигалось за окном, и
в то же время был так сосредоточенно глубок, как будто она
смотрела внутрь себя.
Было что-то особенно сладкое
в ее ласке, что-то совершенно новое для Фомы, и он
смотрел в глаза старухе с любопытством и ожиданием на
лице. Эта старуха ввела его
в новый, дотоле неизвестный ему мир.
В первый же день, уложив его
в кровать, она села рядом с нею и, наклоняясь над ребенком, спросила его...
В то же время
в пятне света на воде явилось большое, страшное человеческое
лицо с белыми оскаленными зубами. Оно плыло и покачивалось на воде, зубы его
смотрели прямо на Фому, и точно оно, улыбаясь, говорило...
Фома молча поклонился ей, не слушая ни ее ответа Маякину, ни того, что говорил ему отец. Барыня пристально
смотрела на него, улыбаясь приветливо. Ее детская фигура, окутанная
в какую-то темную ткань, почти сливалась с малиновой материей кресла, отчего волнистые золотые волосы и бледное
лицо точно светились на темном фоне. Сидя там,
в углу, под зелеными листьями, она была похожа и на цветок и на икону.
Поющие волны звона колебали воздух, насыщенный ими, и таяли
в ясной синеве неба. Фома задумчиво
смотрел на
лицо отца и видел, что тревога исчезает из глаз его, они оживляются…
— Я
смотрела на ваше
лицо в день похорон, и у меня сердце сжималось… «Боже мой, — думала я, — как он должен страдать!»
Фома
смотрел на нее и видел, что наедине сама с собой она не была такой красивой, как при людях, — ее
лицо серьезней и старей,
в глазах нет выражения ласки и кротости,
смотрят они скучно. И поза ее была усталой, как будто женщина хотела подняться и — не могла.
Фома
смотрел на Щурова и удивлялся. Это был совсем не тот старик, что недавно еще говорил словами прозорливца речи о дьяволе… И
лицо и глаза у него тогда другие были, — а теперь он
смотрел жестко, безжалостно, и на щеках, около ноздрей, жадно вздрагивали какие-то жилки. Фома видел, что, если не заплатить ему
в срок, — он действительно тотчас же опорочит фирму протестом векселей…
Любовь волновалась, расхваливая возлюбленных ею людей; ее
лицо вспыхнуло румянцем, и глаза
смотрели на отца с таким чувством, точно она просила верить ей, будучи не
в состоянии убедить.
Фома
смотрел на бородатые
лица пред собой и чувствовал
в себе желание сказать им что-нибудь обидное. Но
в голове его все как-то спуталось, он не находил
в ней никаких мыслей и наконец, не отдавая себе отчета
в словах, сказал с сердцем...
На
лицах людей, окружавших его, выразилось недоумение; синие и красные бородатые фигуры начали вздыхать, почесываться, переминаться с ноги на ногу. Иные, безнадежно
посмотрев на Фому, отворотились
в сторону.
Маякин
смотрел на него, внимательно слушал, и
лицо его было сурово, неподвижно, точно окаменело. Над ними носился трактирный, глухой шум, проходили мимо них какие-то люди, Маякину кланялись, но он ничего не видал, упорно разглядывая взволнованное
лицо крестника, улыбавшееся растерянно, радостно и
в то же время жалобно…
Ей стало жалко его, когда она увидала, как тоскливо и уныло
смотрят острые, зеленые глаза, и, когда он сел за обеденный стол, порывисто подошла к нему, положила руки на плечи ему и, заглядывая
в лицо, ласково и тревожно спросила...
Фоме было жалко видеть веселого и бойкого школьного товарища таким изношенным, живущим
в этой конуре. Он
смотрел на него, грустно мигал глазами и видел, как
лицо Ежова подергивается, а глазки пылают раздражением. Ежов откупоривал бутылку с водой и, занятый этим, молчал, сжав бутылку коленями и тщетно напрягаясь, чтобы вытащить из нее пробку. И это его бессилие тоже трогало Фому.
Ошеломленный буйным натиском, Фома растерялся, не зная, что сказать старику
в ответ на его шумную похвальбу. Он видел, что Тарас, спокойно покуривая свою сигару,
смотрит на отца и углы его губ вздрагивают от улыбки.
Лицо у него снисходительно-довольное, и вся фигура барски гордая. Он как бы забавлялся радостью старика…
Фоме было приятно
смотреть на эту стройную, как музыка, работу. Чумазые
лица крючников светились улыбками, работа была легкая, шла успешно, а запевала находился
в ударе. Фоме думалось, что хорошо бы вот так дружно работать с добрыми товарищами под веселую песню, устать от работы, выпить стакан водки и поесть жирных щей, изготовленных дородной и разбитной артельной маткой…
— Проворне, ребята, проворне! — раздался рядом с ним неприятный, хриплый голос. Фома обернулся. Толстый человек с большим животом, стукая
в палубу пристани палкой,
смотрел на крючников маленькими глазками.
Лицо и шея у него были облиты потом; он поминутно вытирал его левой рукой и дышал так тяжело, точно шел
в гору.
Они стояли
в благоговейном молчании;
лица их были благочестиво сосредоточены; молились они истово и усердно, глубоко вздыхая, низко кланяясь, умиленно возводя глаза к небу. А Фома
смотрел то на того, то на другого и вспоминал то, что ему было известно о них.
Его злила их солидная стойкость, эта единодушная уверенность
в себе, торжествующие
лица, громкие голоса, смех. Они уже уселись за столы, уставленные закусками, и плотоядно любовались огромным осетром, красиво осыпанным зеленью и крупными раками. Трофим Зубов, подвязывая салфетку, счастливыми, сладко прищуренными глазами
смотрел на чудовищную рыбу и говорил соседу, мукомолу Ионе Юшкову...
Купечество молча и внимательно
смотрело ему
в рот, и все
лица были напряжены вниманием. Люди так и замерли
в тех позах,
в которых их застала речь Маякина.
Неточные совпадения
— Восемьдесят лет, ваше превосходительство. Но это келейное, я бы… чтобы… — Чичиков
посмотрел значительно
в лицо генерала и
в то же время искоса на камердинера.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою,
посмотрел очень значительно
в лицо Чичикова, показав во всех чертах
лица своего и
в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и не видано было на человеческом
лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то
в минуту самого головоломного дела.
Нужно заметить, что у некоторых дам, — я говорю у некоторых, это не то, что у всех, — есть маленькая слабость: если они заметят у себя что-нибудь особенно хорошее, лоб ли, рот ли, руки ли, то уже думают, что лучшая часть
лица их так первая и бросится всем
в глаза и все вдруг заговорят
в один голос: «
Посмотрите,
посмотрите, какой у ней прекрасный греческий нос!» или: «Какой правильный, очаровательный лоб!» У которой же хороши плечи, та уверена заранее, что все молодые люди будут совершенно восхищены и то и дело станут повторять
в то время, когда она будет проходить мимо: «Ах, какие чудесные у этой плечи», — а на
лицо, волосы, нос, лоб даже не взглянут, если же и взглянут, то как на что-то постороннее.
Тут же вскочил он с постели, не
посмотрел даже на свое
лицо, которое любил искренно и
в котором, как кажется, привлекательнее всего находил подбородок, ибо весьма часто хвалился им перед кем-нибудь из приятелей, особливо если это происходило во время бритья.
Наконец Манилов поднял трубку с чубуком и поглядел снизу ему
в лицо, стараясь высмотреть, не видно ли какой усмешки на губах его, не пошутил ли он; но ничего не было видно такого, напротив,
лицо даже казалось степеннее обыкновенного; потом подумал, не спятил ли гость как-нибудь невзначай с ума, и со страхом
посмотрел на него пристально; но глаза гостя были совершенно ясны, не было
в них дикого, беспокойного огня, какой бегает
в глазах сумасшедшего человека, все было прилично и
в порядке.