Неточные совпадения
— Н-да, —
сказал Маякин, усмехаясь. — Это ты крепкие слова говоришь… И
кто так говорит — его хоть догола раздень, он все богат будет…
Ежов знал все: он рассказывал в училище, что у прокурора родила горничная, а прокуророва жена облила за это мужа горячим кофе; он мог
сказать, когда и где лучше ловить ершей, умел делать западни и клетки для птиц; подробно сообщал, отчего и как повесился солдат в казарме, на чердаке, от
кого из родителей учеников учитель получил сегодня подарок и какой именно подарок.
— Симбирск… — как эхо повторил Фома, чувствуя, что он снова не в состоянии
сказать ни слова. Но она, должно быть, поняв, с
кем имеет дело, — вдруг бойким шепотом спросила его...
— Фомка!
Скажи — на
ком ты зубы себе отточил? а?
— Эх ты… Ты вот что знай — любит тот,
кто учит… Твердо это знай… И насчет смерти не думай… Безумно живому человеку о смерти думать. «Екклезиаст» лучше всех о ней подумал, подумал и
сказал, что даже псу живому лучше, чем мертвому льву…
— Ну, я этого не понимаю… — качая головой,
сказал Фома. —
Кто это там о моем счастье заботится? И опять же, какое они счастье мне устроить могут, ежели я сам еще не знаю, чего мне надо? Нет, ты вот что, ты бы на этих посмотрела… на тех, что вот обедали…
Он не обернулся посмотреть,
кто бросил эти слова. Богатые люди, сначала возбуждавшие в нем робость перед ними, утрачивали в его глазах обаяние. Не раз они уже вырывали из рук его ту или другую выгодную поставку; он ясно видел, что они и впредь это сделают, все они казались ему одинаково алчными до денег, всегда готовыми надуть друг друга. Когда он сообщил крестному свое наблюдение, старик
сказал...
— Крестный! — угрюмо и грозно
сказал Фома. — Я этого слушать не могу… Ежели бы
кто другой…
— Меня, брат, никто не любит! — с гордостью
сказал Маякин. — И любить меня не за что, я не девка… Но зато — уважают меня… А уважают только тех,
кого побаиваются…
—
Кому же приятно кирпичом-то быть, — хмуро
сказал Фома.
—
Скажите — вы в самом деле не знаете,
кого били? И действительно за Софью Павловну только?
— Ишь ты! Ха-арошие знакомства у тебя, Любка! — юмористически-ядовито
сказал Маякин. — Ну,
кто это писал?
— То самое! — твердо
сказал старик. — Смутилась Россия, и нет в ней ничего стойкого: все пошатнулось! Все набекрень живут, на один бок ходят, никакой стройности в жизни нет… Орут только все на разные голоса. А
кому чего надо — никто не понимает! Туман на всем… туманом все дышат, оттого и кровь протухла у людей… оттого и нарывы… Дана людям большая свобода умствовать, а делать ничего не позволено — от этого человек не живет, а гниет и воняет…
— Не смотри, что я гулящая! И в грязи человек бывает чище того,
кто в шелках гуляет… Знал бы ты, что я про вас, кобелей, думаю, какую злобу я имею против вас! От злобы и молчу… потому — боюсь, что, если
скажу ее, — пусто в душе будет… жить нечем будет!..
— Вот то-то! — поучительно
сказал Фома, довольный тем, что парень уступил ему, и не замечая косых, насмешливых взглядов. — А
кто понимает… тот чувствует, что нужно — вечную работу делать!
— Я-то? — Саша подумала и
сказала, махнув рукой: — Может, и не жадная — что в том? Я ведь еще не совсем… низкая, не такая, что по улицам ходят… А обижаться — на
кого? Пускай говорят, что хотят… Люди же
скажут, а мне людская святость хорошо известна! Выбрали бы меня в судьи — только мертвого оправдала бы!.. — И, засмеявшись нехорошим смехом, Саша
сказала: — Ну, будет пустяки говорить… садись за стол!..
— Могу… —
сказал Фома. Ему было безразлично, с
кем проводить время, тяготившее его.
— О, боже мой! — вздохнув,
сказал Ежов грустно и тихо. — К чему прилепиться душой?
Кто утолит ее жажду дружбы, братства, любви, работы чистой и святой?..
— Я? Все равно мне… Я к тому, что барственно как-то, когда сигара… Я просто так
сказал, — смешно мне… Этакий солидный старичина, борода по-иностранному, сигара в зубах…
Кто такой? Мой сынишка — хе-хе-хе! — Старик толкнул Тараса в плечо и отскочил от него, как бы испугавшись, — не рано ли он радуется, так ли, как надо, относится к этому полуседому человеку? И он пытливо и подозрительно заглянул в большие, окруженные желтоватыми припухлостями, глаза сына.
— Ладно уж! Богу только известно,
кто пред
кем виноват… Он, справедливый,
скажет это тебе, погоди! Не время нам с тобой об этом теперь разговаривать… Ты вот что
скажи — чем ты занимался в эти годы? Как это ты на содовый завод попал? В люди-то как выбился?
— Милый! Ничего ты не
скажешь никому! Некому!
Кто тебя услышит? Только я вот…
Фома, согнувшись, с руками, связанными за спиной, молча пошел к столу, не поднимая глаз ни на
кого. Он стал ниже ростом и похудел. Растрепанные волосы падали ему на лоб и виски; разорванная и смятая грудь рубахи высунулась из-под жилета, и воротник закрывал ему губы. Он вертел головой, чтобы сдвинуть воротник под подбородок, и — не мог сделать этого. Тогда седенький старичок подошел к нему, поправил что нужно, с улыбкой взглянул ему в глаза и
сказал...
Неточные совпадения
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, // Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен,
кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, //
Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Спор громче, громче; вдруг Евгений // Хватает длинный нож, и вмиг // Повержен Ленский; страшно тени // Сгустились; нестерпимый крик // Раздался… хижина шатнулась… // И Таня в ужасе проснулась… // Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет; // Дверь отворилась. Ольга к ней, // Авроры северной алей // И легче ласточки, влетает; // «Ну, — говорит, —
скажи ж ты мне, //
Кого ты видела во сне?»
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «
Скажи мне, князь, не знаешь ты, //
Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да
кто ж она?» — «Жена моя».
— А! — Он тут же развернул ее, пробежал глазами и подивился чистоте и красоте почерка. — Славно написано, —
сказал он, — не нужно и переписывать. Еще и каемка вокруг!
кто это так искусно сделал каемку?
—
Кто, Михеев умер? —
сказал Собакевич, ничуть не смешавшись. — Это его брат умер, а он преживехонький и стал здоровее прежнего. На днях такую бричку наладил, что и в Москве не сделать. Ему, по-настоящему, только на одного государя и работать.