Неточные совпадения
На Волге его уважали,
как богача и умного человека, но дали ему прозвище — Шалый, ибо
жизнь его не текла ровно, по прямому руслу,
как у других людей, ему подобных, а то и дело, мятежно вскипая, бросалась вон из колеи, в стороны от наживы, главной цели существования.
— Дерево — не баба! Однако —
жизнь —
как костер неугасимый, вспыхнет и эта молоканка, дай срок! Тогда увидим,
какими она цветами расцветет…
Наталью же беременность сделала еще более сосредоточенной и молчаливой; она глубже ушла в себя, поглощенная биением новой
жизни под сердцем своим. Но улыбка ее губ стала яснее, и в глазах порой вспыхивало что-то новое, слабое и робкое,
как первый проблеск утренней зари.
Жизнь мальчика катилась вперед,
как шар под уклон. Будучи его учителем, тетка была и товарищем его игр. Приходила Люба Маякина, и при них старуха весело превращалась в такое же дитя,
как и они. Играли в прятки, в жмурки; детям было смешно и приятно видеть,
как Анфиса с завязанными платком глазами, разведя широко руки, осторожно выступала по комнате и все-таки натыкалась на стулья и столы, или
как она, ища их, лазала по разным укромным уголкам, приговаривая...
Объединенные восторгом, молчаливо и внимательно ожидающие возвращения из глубины неба птиц, мальчики, плотно прижавшись друг к другу, далеко —
как их голуби от земли — ушли от веяния
жизни; в этот час они просто — дети, не могут ни завидовать, ни сердиться; чуждые всему, они близки друг к другу, без слов, по блеску глаз, понимают свое чувство, и — хорошо им,
как птицам в небе.
— Слепая, — сказал Игнат. — Иной человек вот так же,
как сова днем, мечется в
жизни… Ищет, ищет своего места, бьется, бьется, — только перья летят от него, а все толку нет… Изобьется, изболеет, облиняет весь, да с размаха и ткнется куда попало, лишь бы отдохнуть от маеты своей… Эх, беда таким людям — беда, брат!
— Судьба! — уверенно повторил старик возглас своего собеседника и усмехнулся. — Она над
жизнью —
как рыбак над рекой: кинет в суету нашу крючок с приманкой, а человек сейчас — хвать за приманку жадным-то ртом… тут она ка-ак рванет свое удилище — ну, и бьется человек оземь, и сердце у него, глядишь, надорвано… Так-то, сударь мой!
— Экой ты, брат, малодушный! Али мне его не жалко? Ведь я настоящую цену ему знал, а ты только сыном был. А вот не плачу я… Три десятка лет с лишком прожили мы душа в душу с ним… сколько говорено, сколько думано… сколько горя вместе выпито!.. Молод ты — тебе ли горевать? Вся
жизнь твоя впереди, и будешь ты всякой дружбой богат. А я стар… и вот единого друга схоронил и стал теперь
как нищий… не нажить уж мне товарища для души!
А по мере того,
как обращается он в
жизни, впитывает в себя сальце да маслице, пот да слезы, — образуются в нем душонка и умишко…
Первый раз в
жизни находясь среди таких парадных людей, он видел, что они и едят и говорят — всё делают лучше его, и чувствовал, что от Медынской, сидевшей
как раз против него, его отделяет не стол, а высокая гора.
— Да-а, — задумчиво заговорила девушка, — с каждым днем я все больше убеждаюсь, что жить — трудно… Что мне делать? Замуж идти? За кого? За купчишку, который будет всю
жизнь людей грабить, пить, в карты играть? Не хочу! Я хочу быть личностью… я — личность, потому что уже понимаю,
как скверно устроена
жизнь. Учиться? Разве отец пустит… Бежать? Не хватает храбрости… Что же мне делать?
Включите нас в строители оной, самой
жизни!» И
как только он нас включит — тогда-то мы и должны будем единым махом очистить
жизнь от всякой скверны и разных лишков.
Вот все и стараются достичь первого места в
жизни… иной так, иной этак… но все обязательно хотят, чтоб их,
как колокольни, издали было видать.
—
Жизнь строга… она хочет, чтоб все люди подчинялись ее требованиям, только очень сильные могут безнаказанно сопротивляться ей… Да и могут ли? О, если б вы знали,
как тяжело жить… Человек доходит до того, что начинает бояться себя… он раздвояется на судью и преступника, и судит сам себя, и ищет оправдания перед собой… и он готов и день и ночь быть с тем, кого презирает, кто противен ему, — лишь бы не быть наедине с самим собой!
«Что это значит? — думалось ему. — Что такое
жизнь, если это не люди? А люди всегда говорят так,
как будто это не они, а есть еще что-то, кроме людей, и оно мешает им жить».
— В твои годы отец твой… водоливом тогда был он и около нашего села с караваном стоял… в твои годы Игнат ясен был,
как стекло… Взглянул на него и — сразу видишь, что за человек. А на тебя гляжу — не вижу — что ты? Кто ты такой? И сам ты, парень, этого не знаешь… оттого и пропадешь… Все теперешние люди — пропасть должны, потому — не знают себя… А
жизнь — бурелом, и нужно уметь найти в ней свою дорогу… где она? И все плутают… а дьявол — рад… Женился ты?
— Да, парень! Думай… — покачивая головой, говорил Щуров. — Думай,
как жить тебе… О-о-хо-хо!
как я давно живу! Деревья выросли и срублены, и дома уже построили из них… обветшали даже дома… а я все это видел и — все живу!
Как вспомню порой
жизнь свою, то подумаю: «Неужто один человек столько сделать мог? Неужто я все это изжил?..» — Старик сурово взглянул на Фому, покачал головой и умолк…
— Я! — уверенно сказал Щуров. — И всякий умный человек… Яшка понимает… Деньги? Это, парень, много! Ты разложи их пред собой и подумай — что они содержат в себе? Тогда поймешь, что все это — сила человеческая, все это — ум людской… Тысячи людей в деньги твои
жизнь вложили. А ты можешь все их, деньги-то, в печь бросить и смотри,
как они гореть будут… И будешь ты в ту пору владыкой себя считать…
И
как она умеет пользоваться
жизнью!
— Если б покойник Игнат прочитал в газете о безобразной
жизни своего сына — убил бы он Фомку! — говорил Маякин, ударяя кулаком по столу. — Ведь
как расписали? Срам!
— Ну и тогда-то вот те, которые верх в сумятице возьмут, —
жизнь на свой лад, по-умному и устроят… Не шаля-валя пойдет дело, а —
как по нотам! Не доживешь до этого, жаль!..
…Все эти люди,
как и он, охвачены тою же темной волной и несутся с нею, словно мусор. Всем им — боязно, должно быть, заглянуть вперед, чтобы видеть, куда же несет их эта бешено-сильная волна. И, заливая вином свой страх, они барахтаются, орут, делают что-то нелепое, дурачатся, шумят, шумят, и никогда им не бывает весело. Он тоже все это делал. Теперь ему казалось, что делал он все это для того, чтобы скорее миновать темную полосу
жизни.
— Душа у меня болит! — азартно воскликнул Фома. — И оттого болит, что — не мирится! Давай ей ответ,
как жить? Для чего? Вот — крестный, — он с умом! Он говорит —
жизнь делай! А все говорят — заела нас
жизнь!
— Это всего лучше! Возьмите все и — шабаш! А я — на все четыре стороны!.. Я этак жить не могу… Точно гири на меня навешаны… Я хочу жить свободно… чтобы самому все знать… я буду искать
жизнь себе… А то — что я? Арестант… Вы возьмите все это… к черту все!
Какой я купец? Не люблю я ничего… А так — ушел бы я от людей… работу какую-нибудь работал бы… А то вот — пью я… с бабой связался…
С каждым днем он все больше убеждался, что они — бессмысленнее и всячески хуже его, что они — не господа
жизни, а лакеи ее и что она вертит ими,
как хочет, гнет и ломает их,
как ей угодно.
Так он и жил —
как будто шел по болоту, с опасностью на каждом шагу увязнуть в грязи и тине, а его крестный — вьюном вился на сухоньком и твердом местечке, зорко следя издали за
жизнью крестника.
Из этого осадка в девушке развилось чувство неудовлетворенности своей
жизнью, стремление к личной независимости, желание освободиться от тяжелой опеки отца, — но не было ни сил осуществить эти желания, ни представления о том,
как осуществляются они.
— Нужда, девка! Нужда — сила, стальной прут в пружину гнет, а сталь — упориста! Тарас? Поглядим! Человек ценен по сопротивлению своему силе
жизни, — ежели не она его, а он ее на свой лад крутит, — мое ему почтение! Э-эх, стар я! А жизнь-то теперь куда
как бойка стала! Интересу в ней — с каждым годом все прибавляется, — все больше смаку в ней! Так бы и жил все, так бы все и действовал!..
Яков Тарасович, маленький, сморщенный и костлявый, с черными обломками зубов во рту, лысый и темный,
как будто опаленный жаром
жизни, прокоптевший в нем, весь трепетал в пылком возбуждении, осыпая дребезжащими, презрительными словами свою дочь — молодую, рослую и полную. Она смотрела на него виноватыми глазами, смущенно улыбалась, и в сердце ее росло уважение к живому и стойкому в своих желаниях старику…
А когда Фома, загораясь от жгучих искр его речи, начинал мечтать о том,
как он начнет опровергать и опрокидывать людей, которые ради своей выгоды не хотят расширить
жизнь, — Ежов часто обрывал его...
— Брось! Ничего ты не можешь! Таких,
как ты, — не надо… Ваша пора, — пора сильных, но неумных, — прошла, брат! Опоздал ты… Нет тебе места в
жизни…
— Всю нашу
жизнь они везут на своих горбах! — с раздражением воскликнул Ежов. — Везут,
как лошади… покорно, тупо… И эта их покорность — наше несчастие, наше проклятие…
Любовь написала Тарасу еще, но уже более краткое и спокойное письмо, и теперь со дня на день ждала ответа, пытаясь представить себе,
каким должен быть он, этот таинственный брат? Раньше она думала о нем с тем благоговейным уважением, с
каким верующие думают о подвижниках, людях праведной
жизни, — теперь ей стало боязно его, ибо он ценою тяжелых страданий, ценою молодости своей, загубленной в ссылке, приобрел право суда над
жизнью и людьми… Вот приедет он и спросит ее...
— А мне нравится наш старый, славный город! — говорил Смолин, с ласковой улыбкой глядя на девушку. — Такой он красивый, бойкий… есть в нем что-то бодрое, располагающее к труду… сама его картинность возбуждает как-то… В нем хочется жить широкой
жизнью… хочется работать много и серьезно… И притом — интеллигентный город… Смотрите —
какая дельная газета издается здесь… Кстати — мы хотим ее купить…
— Мне, ей-богу, весело! — воскликнул Ежов, спрыгнув со стола. — Ка-ак я вчер-ра одного сударя распатронил в газете! И потом — я слышал один мудрый анекдот: сидит компания на берегу моря и пространно философствует о
жизни. А еврей говорит: «Гашпада! И за-ачем штольки много разного шлов? И я вам шкажу все и зразу:
жизнь наша не стоит ни копейки,
как это бушующее море!..»
— Ты? Боже мой! Ка-акой ты бледный…
как похудел… Хорошую, видно,
жизнь ведешь!
— Ты сказал — я не поняла —
как это? Я спросила: «Если все это утопии, по-твоему, если это невозможно… мечты… то что же делать человеку, которого не удовлетворяет
жизнь?»
— Надо подумать, из
какого источника является неудовлетворенность
жизнью?..
Которые люди не работают совсем ничего всю
жизнь, а живут они лучше трудящих… это
как?
Их спросят: «Вы для чего жили, а?» Они скажут: «Нам некогда было думать насчет этого… мы всю
жизнь работали!» А я
какое оправдание имею?
— Я собрал бы остатки моей истерзанной души и вместе с кровью сердца плюнул бы в рожи нашей интеллигенции, чер-рт ее побери! Я б им сказал: «Букашки! вы, лучший сок моей страны! Факт вашего бытия оплачен кровью и слезами десятков поколений русских людей! О! гниды!
Как вы дорого стоите своей стране! Что же вы делаете для нее? Превратили ли вы слезы прошлого в перлы? Что дали вы
жизни? Что сделали? Позволили победить себя? Что делаете? Позволяете издеваться над собой…»
За это
жизнь сурово взыщет с вас, поверьте: разразится буря, и она сметет и смоет вас с земли,
как дождь и ветер пыль с дерева!
— Строители
жизни! Гущин — подаешь ли милостыню племяшам-то? Подавай хоть по копейке в день… немало украл ты у них… Бобров! Зачем на любовницу наврал, что обокрала она тебя, и в тюрьму ее засадил? Коли надоела — сыну бы отдал… все равно, он теперь с другой твоей шашни завел… А ты не знал? Эх, свинья толстая.! А ты, Луп, — открой опять веселый дом да и лупи там гостей,
как липки… Потом тебя черти облупят, ха-ха!.. С такой благочестивой рожей хорошо мошенником быть!.. Кого ты убил тогда, Луп?
— Ты подумай, — шарлатан ты! — что ты наделал с собой? — говорил Резников. —
Какая теперь
жизнь тебе возможна? Ведь теперь никто из нас плюнуть на тебя не захочет!