Неточные совпадения
— «Был человек в земле Уц…» — начинал Маякин сиплым голосом, и Фома, сидевший рядом с Любой в углу комнаты на диване, уже
знал, что сейчас его крестный замолчит и погладит
себя рукой по лысине.
—
Знаю я, — шепотом ответил Фома, чувствуя
себя сконфуженным и рассматривая лицо Смолина, степенно возвращавшегося на свое место. Ему не понравилось это лицо — круглое, пестрое от веснушек, с голубыми глазами, заплывшими жиром.
— Человек должен
себя беречь для своего дела и путь к своему делу твердо
знать… Человек, брат, тот же лоцман на судне… В молодости, как в половодье, — иди прямо! Везде тебе дорога… Но —
знай время, когда и за правеж взяться надо… Вода сбыла, — там, гляди, мель, там карча, там камень; все это надо усчитать и вовремя обойти, чтобы к пристани доплыть целому…
Фома
знает эту страшную сказку о крестнике бога, не раз он слышал ее и уже заранее рисует пред
собой этого крестника: вот он едет на белом коне к своим крестным отцу и матери, едет во тьме, по пустыне, и видит в ней все нестерпимые муки, коим осуждены грешники… И слышит он тихие стоны и просьбы их...
— А что ты сам за
себя отвечаешь — это хорошо. Там господь
знает, что выйдет из тебя, а пока… ничего! Дело не малое, ежели человек за свои поступки сам платить хочет, своей шкурой… Другой бы, на твоем месте, сослался на товарищей, а ты говоришь — я сам… Так и надо, Фома!.. Ты в грехе, ты и в ответе… Что, — Чумаков-то… не того… не ударил тебя? — с расстановкой спросил Игнат сына.
— Ну, напортит… потеряешь сколько-нибудь… зато будем
знать, что он в
себе носит?
Он
знал их под грубыми и зазорными словами, эти слова возбуждали в нем неприятное, но жгучее любопытство; его воображение упорно работало, но все-таки он не мог представить
себе всего этого в образах, понятных ему.
Жизнь всем нам цену
знает, и раньше времени она ходу нашего не остановит… никто, брат,
себе в убыток не действует, ежели он умный…
— Ах, не делайте этого! Пожалейте
себя… Вы такой… славный!.. Есть в вас что-то особенное, — что? Не
знаю! Но это чувствуется… И мне кажется, вам будет ужасно трудно жить… Я уверена, что вы не пойдете обычным путем людей вашего круга… нет! Вам не может быть приятна жизнь, целиком посвященная погоне за рублем… о, нет! Я
знаю, — вам хочется чего-то иного… да?
— Жизнь строга… она хочет, чтоб все люди подчинялись ее требованиям, только очень сильные могут безнаказанно сопротивляться ей… Да и могут ли? О, если б вы
знали, как тяжело жить… Человек доходит до того, что начинает бояться
себя… он раздвояется на судью и преступника, и судит сам
себя, и ищет оправдания перед
собой… и он готов и день и ночь быть с тем, кого презирает, кто противен ему, — лишь бы не быть наедине с самим
собой!
— А теперь — уйти мне лучше! Не понимаю я ничего… И
себя я не понимаю… Шел я к вам и
знал, что сказать… А вышла какая-то путаница… Натащили вы меня на рожон, раззадорили… А потом говорите — я тебе мать! Стало быть, — отвяжись!
— Я? Я
знаю! — уверенно сказал Щуров, качнув головой, и глаза его потемнели. — Я сам тоже предстану пред господом… не налегке… Понесу с
собой ношу тяжелую пред святое лицо его… Я сам тоже тешил дьявола… только я в милость господню верую, а Яшка не верит ни в чох, ни в сон, ни в птичий грай… Яшка в бога не верит… это я
знаю! И за то, что не верит, — на земле еще будет наказан!
Он же стоял в стороне от них, не
зная, что делать, ничего не умея, чувствуя
себя ненужным в этом большом труде.
Это вырвалось у Фомы совершенно неожиданно для него; раньше он никогда не думал ничего подобного. Но теперь, сказав крестному эти слова, он вдруг понял, что, если б крестный взял у него имущество, — он стал бы совершенно свободным человеком, мог бы идти, куда хочется, делать, что угодно… До этой минуты он был опутан чем-то, но не
знал своих пут, не умел сорвать их с
себя, а теперь они сами спадают с него так легко и просто. В груди его вспыхнула тревожная и радостная надежда, он бессвязно бормотал...
— Это всего лучше! Возьмите все и — шабаш! А я — на все четыре стороны!.. Я этак жить не могу… Точно гири на меня навешаны… Я хочу жить свободно… чтобы самому все
знать… я буду искать жизнь
себе… А то — что я? Арестант… Вы возьмите все это… к черту все! Какой я купец? Не люблю я ничего… А так — ушел бы я от людей… работу какую-нибудь работал бы… А то вот — пью я… с бабой связался…
— Мне нечего рассказывать… Пустая у меня жизнь! Лучше ты мне про
себя расскажи… ты все-таки, поди, больше моего
знаешь…
— Н-да, я, брат, кое-что видел… — заговорил он, встряхивая головой. — И
знаю я, пожалуй, больше, чем мне следует
знать, а
знать больше, чем нужно, так же вредно для человека, как и не
знать того, что необходимо. Рассказать тебе, как я жил? Попробую. Никогда никому не рассказывал о
себе… потому что ни в ком не возбуждал интереса… Преобидно жить на свете, не возбуждая в людях интереса к
себе!..
— Словами
себя не освободишь!.. — вздохнув, заметил Фома. — Ты вот как-то говорил про людей, которые притворяются, что всё
знают и могут… Я тоже
знаю таких… Крестный мой, примерно… Вот против них бы двинуть… их бы уличить!.. Довольно вредный народ!..
Возмущенная, она колола
себе пальцы, ломала иголки, но молчала, хорошо
зная, что все, что может сказать она, — сердце отца ее не услышит.
— Я — никогда не изменюсь!.. Потому — над человеком, который
себе цену
знает, жизнь не властна!
Истинное страдание молчаливо, истинная страсть не
знает преград
себе!..
— Оказалось, по розыску моему, что слово это значит обожание, любовь, высокую любовь к делу и порядку жизни. «Так! — подумал я, — так! Значит — культурный человек тот будет, который любит дело и порядок… который вообще — жизнь любит — устраивать, жить любит, цену
себе и жизнь
знает… Хорошо!» — Яков Тарасович вздрогнул; морщины разошлись по лицу его лучами от улыбающихся глаз к губам, и вся его лысая голова стала похожа на какую-то темную звезду.
Неточные совпадения
Я
знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их
себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
Но дружбы нет и той меж нами. // Все предрассудки истребя, // Мы почитаем всех нулями, // А единицами —
себя. // Мы все глядим в Наполеоны; // Двуногих тварей миллионы // Для нас орудие одно, // Нам чувство дико и смешно. // Сноснее многих был Евгений; // Хоть он людей, конечно,
знал // И вообще их презирал, — // Но (правил нет без исключений) // Иных он очень отличал // И вчуже чувство уважал.
Зато и пламенная младость // Не может ничего скрывать. // Вражду, любовь, печаль и радость // Она готова разболтать. // В любви считаясь инвалидом, // Онегин слушал с важным видом, // Как, сердца исповедь любя, // Поэт высказывал
себя; // Свою доверчивую совесть // Он простодушно обнажал. // Евгений без труда
узнал // Его любви младую повесть, // Обильный чувствами рассказ, // Давно не новыми для нас.
Читателю, я думаю, приятно будет
узнать, что он всякие два дни переменял на
себе белье, а летом во время жаров даже и всякий день: всякий сколько-нибудь неприятный запах уже оскорблял его.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не
знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не
знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь
себе представить, как я вся перетревожилась.