Неточные совпадения
К ней часто приходила Матица, принося с собой булки, чай, сахар, а однажды она даже подарила Маше голубое платье. Маша вела себя с этой женщиной, как взрослый человек и хозяйка дома; ставила маленький жестяной самовар, и, попивая горячий, вкусный чай, они говорили о разных делах и ругали Перфишку. Матица ругалась с увлечением, Маша вторила ей тонким голосом, но — без злобы, только из вежливости. Во
всём, что она говорила
про отца, звучало снисхождение к нему.
— Ненавижу я нищих!.. Дармоеды! Ходят, просят и — сыты! И хорошо живут… Братия Христова, говорят
про них. А я кто Христу? Чужой? Я
всю жизнь верчусь, как червь на солнце, а нет мне ни покоя, ни уважения…
— Ела я и
всё думала
про Перфишкину дочку… Давно я о ней думаю… Живёт она с вами — тобой да Яковом, — не будет ей от того добра, думаю я… Испортите вы девчонку раньше время, и пойдёт она тогда моей дорогой… А моя дорога — поганая и проклятая… не ходят по ней бабы и девки, а, как черви, ползут…
— Как бы хорошо-то, — вздыхая, говорила девочка. — Весной бы и пошли мы.
Все дни я
про это думаю, даже во сне снится, будто иду, иду… Голубчик! Он тебя послушает — скажи, чтобы взял! Я его хлеба не буду есть… я милостину просить буду! Мне дадут — я маленькая… Илюша? Хочешь — руку поцелую?
— Вчера вечером околоточный приходил и
всё про тебя у отца расспрашивал… что это?
— Я думал
про это! Прежде
всего надо устроить порядок в душе… Надо понять, чего от тебя бог хочет? Теперь я вижу одно: спутались
все люди, как нитки, тянет их в разные стороны, а кому куда надо вытянуться, кто к чему должен крепче себя привязать — неизвестно! Родился человек — неведомо зачем; живёт — не знаю для чего, смерть придёт —
всё порвёт… Стало быть, прежде
всего надо узнать, к чему я определён… во-от!..
— Ходят сюда разные… подобные тайной полиции… вроде как бы сыщиков… И
всё Петруху расспрашивают
про тебя…
— Это ты верно, — задумчиво сказал Яков, — и
про отца верно, и
про горбатого… Эх, не к месту мы с тобой родились! Ты вот хоть злой; тем утешаешь себя, что
всех судишь… и
всё строже судишь… А я и того не могу… Уйти бы куда-нибудь! — с тоской вскричал Яков.
— Вы
все знаете Петрушку Филимонова, знаете, что это первый мошенник в улице… А кто скажет худо
про его сына? Ну, вот вам сын — избитый лежит, может, на
всю жизнь изувеченный, — а отцу его за это ничего не будет. Я же один раз ударил Петрушку — и меня осудят… Хорошо это? По правде это будет? И так во
всём — одному дана полная воля, а другой не посмей бровью шевелить…
Олимпиада относилась к нему
всё более требовательно и ревниво,
всё чаще он ссорился с ней. Во время ссор она никогда не вспоминала об убийстве Полуэктова, но в хорошие минуты по прежнему уговаривала Илью забыть
про это. Лунёв удивлялся её сдержанности и как-то раз после ссоры спросил её...
— Пальцем в небе… Э, ну их ко
всем чертям! Куда уж нам лаптем щи хлебать!.. Я, брат, теперь
всем корпусом сел на мель. Ни искры в голове, — ни искорки!
Всё про неё думаю… Работаю — паять начну —
всё льются в голову, подобно олову, мечты о ней… Вот тебе и стихи… ха-ха!.. Положим, — тому и честь, кто во
всём —
весь… Н-да, тяжело ей…
— Ты
всё про себя… — заметил Павел.
— Придёшь это к ним… «А, здравствуйте!» Обедают — садись обедать, чай пьют — пей чай! Простота! Народищу всякого — уйма! Весело, — поют, кричат, спорят
про книжки. Книжек — как в лавке. Тесно, толкаются, смеются. Народ
всё образованный — адвокат там один, другой скоро доктором будет, гимназисты и всякие эдакие фигуры. Совсем забудешь, кто ты есть, и тоже заодно с ними и хохочешь, и куришь, и
всё. Хороший народ! Весёлый, а сурьёзный…
— Нет, — кратко ответил Илья. Эта женщина стала для него противной. Он подозревал, что Татьяна Власьевна взяла к себе в любовники Корсакова, недавно произведённого в пристава. Ему она назначала свидания
всё реже, хотя относилась так же ласково и шутливо, как и раньше. Но и от этих свиданий Лунёв, под разными предлогами, отказывался. Видя, что она не сердится на него за это, он ругал её
про себя...
«Враг общества» сидел, но, должно быть, ему неловко стало сидеть, когда
про него говорили, что он стоит, — он медленно поднялся на ноги, низко опустив голову. Его руки бессильно повисли вдоль туловища, и
вся серая длинная фигура изогнулась, как бы приготовляясь нырнуть в пасть правосудия…
«Легковой извозчик до смерти не задавит, — спокойно подумал он. — Надо поесть… Вера теперь совсем пропадёт… Тоже гордая…
Про Пашку не захотела сказать… видит, что некому сказать-то… Она лучше
всех… Олимпиада бы… Нет, Олимпиада тоже хорошая… а вот Танька…»
Илья захохотал. Ему стало ещё легче и спокойнее, когда он сказал
про убийство. Он стоял, не чувствуя под собою пола, как на воздухе, и ему казалось, что он тихо поднимается
всё выше. Плотный, крепкий, он выгнул грудь вперёд и высоко вскинул голову. Курчавые волосы осыпали его большой бледный лоб и виски, глаза смотрели насмешливо и зло…
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со
всего двора //
Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Тут был на эпиграммы падкий, // На
всё сердитый господин: // На чай хозяйский слишком сладкий, // На плоскость дам, на тон мужчин, // На толки
про роман туманный, // На вензель, двум сестрицам данный, // На ложь журналов, на войну, // На снег и на свою жену. //……………………………………
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц //
Про злых духов и
про девиц; // А нынче
всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, //
Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Не мадригалы Ленский пишет // В альбоме Ольги молодой; // Его перо любовью дышит, // Не хладно блещет остротой; // Что ни заметит, ни услышит // Об Ольге, он
про то и пишет: // И полны истины живой // Текут элегии рекой. // Так ты, Языков вдохновенный, // В порывах сердца своего, // Поешь бог ведает кого, // И свод элегий драгоценный // Представит некогда тебе //
Всю повесть о твоей судьбе.
Кого ж любить? Кому же верить? // Кто не изменит нам один? // Кто
все дела,
все речи мерит // Услужливо на наш аршин? // Кто клеветы
про нас не сеет? // Кто нас заботливо лелеет? // Кому порок наш не беда? // Кто не наскучит никогда? // Призрака суетный искатель, // Трудов напрасно не губя, // Любите самого себя, // Достопочтенный мой читатель! // Предмет достойный: ничего // Любезней, верно, нет его.