Неточные совпадения
Он отошёл прочь, отирая рукавом рубахи в кровь расцарапанное
лицо. Среди двора стоял кузнец, мрачно нахмурив брови. Илья, увидев его, вздрогнул от страха и остановился, уверенный, что сейчас кузнец изобьёт его за сына. Но
тот повёл плечами и сказал...
Старик не согласился с этим. Он ещё много говорил о слепоте людей и о
том, что не могут они правильно судить друг друга, а только божий суд справедлив. Илья слушал его внимательно, но всё угрюмее становилось его
лицо, и глаза всё темнели…
Вскоре все ребятишки тоже собрались в тесную кучку у входа в подвал. Зябко кутаясь в свои одёжки, они сидели на ступенях лестницы и, подавленные жутким любопытством, слушали рассказ Савёлова сына.
Лицо у Пашки осунулось, а его лукавые глаза глядели на всех беспокойно и растерянно. Но он чувствовал себя героем: никогда ещё люди не обращали на него столько внимания, как сегодня. Рассказывая в десятый раз одно и
то же, он говорил как бы нехотя, равнодушно...
Маша, закрыв половину
лица веером карт, должно быть, смеялась, а Яков смотрел в свои карты и нерешительно трогал рукой
то одну,
то другую.
Илья слушал спор, песню, хохот, но всё это падало куда-то мимо него и не будило в нём мысли. Пред ним во
тьме плавало худое, горбоносое
лицо помощника частного пристава, на
лице этом блестели злые глаза и двигались рыжие усы. Он смотрел на это
лицо и всё крепче стискивал зубы. Но песня за стеной росла, певцы воодушевлялись, их голоса звучали смелее и громче, жалобные звуки нашли дорогу в грудь Ильи и коснулись там ледяного кома злобы и обиды.
Лицо Якова напряглось, глаза прищурились, и он сказал
тем пониженным, таинственным голосом, которым всегда говорил о мудрых вещах...
— Пойдём! — согласился Илья и дружески взял Павла за руку.
Тот опять взглянул в
лицо ему, улыбнулся и сказал...
Старик вертелся перед женщиной, щупая глазами
то её
лицо,
то лицо Ильи. Она отстранила его от себя властным движением правой руки, сунула эту руку в карман своего капота и сказала Илье строгим голосом...
— Да-а, повалил! Теперь, слава
те господи, потеплеет! — с удовольствием ответил полицейский.
Лицо у него было большое, красное, бородатое.
У лавки менялы собралась большая толпа, в ней сновали полицейские, озабоченно покрикивая, тут же был и
тот, бородатый, с которым разговаривал Илья. Он стоял у двери, не пуская людей в лавку, смотрел на всех испуганными глазами и всё гладил рукой свою левую щёку, теперь ещё более красную, чем правая. Илья встал на виду у него и прислушивался к говору толпы. Рядом с ним стоял высокий чернобородый купец со строгим
лицом и, нахмурив брови, слушал оживлённый рассказ седенького старичка в лисьей шубе.
Лицо у неё было худое, тёмные пятна вокруг глаз увеличивали их блеск, и было в ней что-то похожее на один из
тех цветков, что растут в глухих углах садов, среди бурьяна.
Они прошли по коридору бань, скрывая свои
лица, как будто от стыда, и скрылись в отдельном номере. Олимпиада тотчас же сбросила платок с головы, и при виде её спокойного, разгоревшегося на морозе
лица Илья сразу ободрился, но в
то же время почувствовал, что ему неприятно видеть её спокойной. А женщина села на диван рядом с ним и, ласково заглянув в
лицо ему, сказала...
Она же за минуту перед
тем, ничего ещё не зная, хотела погубить его и погубила бы, — он видел это по её
лицу…
Автономов говорил и мечтательными глазами смотрел и
лицо Ильи, а Лунёв, слушая его, чувствовал себя неловко. Ему показалось, что околоточный говорит о ловле птиц иносказательно, что он намекает на что-то. Но водянистые глаза Автономова успокоили его; он решил, что околоточный — человек не хитрый, вежливо улыбнулся и промолчал в ответ на слова Кирика.
Тому, очевидно, понравилось скромное молчание и серьёзное
лицо постояльца, он улыбнулся и предложил...
— Как ты с названным братом живёшь? — спросил Илья, когда Яков прокашлялся.
Тот, задыхаясь, поднял своё синее с натуги
лицо и ответил...
Широким жестом руки она повела по магазину и продолжала рассказывать ему о
том, как труд обогащает всех, кроме
того, кто трудится. Сначала она говорила так, как всегда, — сухо, отчётливо, и некрасивое
лицо её было неподвижно, а потом брови у ней дрогнули, нахмурились, ноздри раздулись, и, высоко вскинув голову, она в упор кидала Илье крепкие слова, пропитанные молодой, непоколебимой верой в их правду.
—
Тем хуже… Но это не возражение… — сказала девушка и точно холодной водой плеснула в
лицо Ильи. Он опёрся руками о прилавок, нагнулся, точно хотел перепрыгнуть через него, и, встряхивая курчавой головой, обиженный ею, удивлённый её спокойствием, смотрел на неё несколько секунд молча. Её взгляд и неподвижное, уверенное
лицо сдерживали его гнев, смущали его. Он чувствовал в ней что-то твёрдое, бесстрашное. И слова, нужные для возражения, не шли ему на язык.
На другой день сестра Гаврика опять пришла. Она была такая же, как всегда: в
том же стареньком платье, с
тем же
лицом.
Должно быть, он испытывал большое удовольствие, перечисляя имена угодников и города, —
лицо у него было сладкое, глаза смотрели гордо. Слова своей речи он произносил на
тот певучий лад, которым умелые рассказчики сказывают сказки или жития святых.
— Вы обвиняетесь в
том, — ласковым голосом говорил Громов, но Илья не видел, кому Громов говорит: он смотрел в
лицо Петрухи, подавленный тяжёлым недоумением, не умея примириться с
тем, что Филимонов — судья…
— Господа присяжные! — мягко и внушительно говорил прокурор. — Взгляните на
лицо этого человека, — оно красноречивее показаний свидетелей, безусловно установивших виновность подсудимого… оно не может не убедить вас в
том, что пред вами стоит типичный преступник, враг законопорядка, враг общества…
Его голос покрыл шум разговора. [Гости замолчали] Лунёв сконфузился, чувствуя их взгляды на
лице своём, и тоже исподлобья оглядел их. На него смотрели недоверчиво, видимо, каждый сомневался в
том, что этот широкоплечий, курчавый парень может сказать что-нибудь интересное. Неловкое молчание наступило в комнате.
Это подействовало на всех так, как будто что-то оглушительно треснуло или огонь в комнате погас и всех сразу охватила густая
тьма, — и люди замерли в этой
тьме, кто как стоял. Открытые рты, с кусками пищи в них, были как гнойные раны на испуганных, недоумевающих
лицах этих людей.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых
лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в
лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да
та, которая грустна // И молчалива, как Светлана, // Вошла и села у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы другую, // Когда б я был, как ты, поэт. // В чертах у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна
лицом она, // Как эта глупая луна // На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И после во весь путь молчал.
— Восемьдесят лет, ваше превосходительство. Но это келейное, я бы… чтобы… — Чичиков посмотрел значительно в
лицо генерала и в
то же время искоса на камердинера.
— Управитель так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена
лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!»
Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.