Неточные совпадения
Старик не согласился
с этим. Он ещё много
говорил о слепоте
людей и о том, что не могут они правильно судить друг друга, а только божий суд справедлив. Илья слушал его внимательно, но всё угрюмее становилось его лицо, и глаза всё темнели…
Много замечал Илья, но всё было нехорошее, скучное и толкало его в сторону от
людей. Иногда впечатления, скопляясь в нём, вызывали настойчивое желание
поговорить с кем-нибудь. Но
говорить с дядей не хотелось: после смерти Еремея между Ильёй и дядей выросло что-то невидимое, но плотное и мешало мальчику подходить к горбуну так свободно и близко, как раньше. А Яков ничего не мог объяснить ему, живя тоже в стороне ото всего, но на свой особый лад.
К ней часто приходила Матица, принося
с собой булки, чай, сахар, а однажды она даже подарила Маше голубое платье. Маша вела себя
с этой женщиной, как взрослый
человек и хозяйка дома; ставила маленький жестяной самовар, и, попивая горячий, вкусный чай, они
говорили о разных делах и ругали Перфишку. Матица ругалась
с увлечением, Маша вторила ей тонким голосом, но — без злобы, только из вежливости. Во всём, что она
говорила про отца, звучало снисхождение к нему.
«…А должно быть, велик грех совершил дед Антипа, если восемь лет кряду молча отмаливал его… И
люди всё простили ему,
говорили о нём
с уважением, называли праведным… Но детей его погубили. Одного загнали в Сибирь, другого выжили из деревни…»
— Я первый раз в жизни вижу, как
люди любят друг друга… И тебя, Павел, сегодня оценил по душе, — как следует!.. Сижу здесь… и прямо
говорю — завидую… А насчёт… всего прочего… я вот что скажу: не люблю я чуваш и мордву, противны они мне! Глаза у них — в гною. Но я в одной реке
с ними купаюсь, ту же самую воду пью, что и они. Неужто из-за них отказаться мне от реки? Я верю — бог её очищает…
— Знаешь… я — поганый
человек, — сказал Лунёв, голос у него дрогнул: сказать ей или не
говорить? Она выпрямилась,
с улыбкой глядя на него.
—
Говорили мы
с ним о грехах, о спасении души, — воодушевлённо шептал Терентий. —
Говорит он: «Как долоту камень нужен, чтоб тупость обточить, так и
человеку грех надобен, чтоб растравить душу свою и бросить ее во прах под нози господа всемилостивого…»
Горбун взглянул на него и засмеялся дребезжащим смехом. Он снова начал что-то
говорить, но Илья уже не слушал его, вспоминая пережитое и думая — как всё это ловко и незаметно подбирается в жизни одно к другому, точно нитки в сети. Окружают
человека случаи и ведут его, куда хотят, как полиция жулика. Вот — думал он уйти из этого дома, чтобы жить одному, — и сейчас же находится удобный случай. Он
с испугом и пристально взглянул на дядю, но в это время раздался стук в дверь, и Терентий вскочил
с места.
— Он мне, значит, и
говорит: «У меня,
говорит, двое детей… два мальчика. Дескать — надо им няньку, а нянька есть чужой
человек… воровать будет и всё такое… Так ты-де уговори-ка дочь…» Ну, я и уговорил… и Матица уговорила… Маша — умница, она поняла сразу! Ей податься некуда… хуже бы вышло, лучше — никогда!.. «Всё равно,
говорит, я пойду…» И пошла. В три дня всё окрутили… Нам
с Матицей дано по трёшной… но только мы их сразу обе пропили вчера!.. Ну и пьёт эта Матица, — лошадь столько не может выпить!..
«Вот
с такой женой не пропадёшь», — думал он. Ему было приятно: сидит
с ним женщина образованная, мужняя жена, а не содержанка, чистая, тонкая, настоящая барыня, и не кичится ничем перед ним, простым
человеком, а даже
говорит на «вы». Эта мысль вызвала в нём чувство благодарности к хозяйке, и, когда она встала, чтоб уйти, он тоже вскочил на ноги, поклонился ей и сказал...
Иногда к Автономовым приходили гости — помощник частного пристава Корсаков, тощий
человек с длинными усами. Он носил тёмные очки, курил толстые папиросы, терпеть не мог извозчиков и всегда
говорил о них
с раздражением.
Об извозчиках он мог
говорить целый вечер, и Лунёв никогда не слыхал от него других речей. Приходил ещё смотритель приюта для детей Грызлов, молчаливый
человек с чёрной бородой. Он любил петь басом «Как по морю, морю синему», а жена его, высокая и полная женщина
с большими зубами, каждый раз съедала все конфекты у Татьяны Власьевны, за что после её ухода Автономова ругала её.
Потом являлась Александра Викторовна Травкина
с мужем, — высокая, тонкая, рыжая, она часто сморкалась так странно, точно коленкор рвали. А муж её
говорил шёпотом, — у него болело горло, — но
говорил неустанно, и во рту у него точно сухая солома шуршала. Был он
человек зажиточный, служил по акцизу, состоял членом правления в каком-то благотворительном обществе, и оба они
с женой постоянно ругали бедных, обвиняли их во лжи, в жадности, в непочтительности к
людям, которые желают им добра…
Но порой — особенно во дни неудач — эта грусть перерождалась у Ильи в досадное, беспокойное чувство. Курочки, коробочки и яички раздражали, хотелось швырнуть их на пол и растоптать. Когда это настроение охватывало Илью, он молчал, глядя в одну точку и боясь
говорить, чтоб не обидеть чем-нибудь милых
людей. Однажды, играя в карты
с хозяевами, он, в упор глядя в лицо Кирика Автономова, спросил его...
С важностью
человека, которому хорошо известны законы и который убеждён в их незыблемости, Автономова долго
говорила Илье о том, что Маше нужно подчиниться требованиям мужа.
— Вот — видал? —
с торжеством
говорил Илья, взбивая жестом руки свои курчавые волосы. — Извинялась как, а? Вот что значит настоящий образованный
человек, который всякого может уважать… но никому сам первый не поклонится! Понимаешь?
— И ведь «коемуждо воздастся по делом его» — это верно! Примерно, отец мой… Надо прямо
говорить — мучитель человеческий! Но явилась Фёкла Тимофеевна и — хоп его под свою пяту! Теперь ему так живётся — ой-ой-ой! Даже выпивать
с горя начал… А давно ли обвенчались? И каждого
человека за его… нехорошие поступки какая-нибудь Фёкла Тимофеевна впереди ждёт…
— Она? — воскликнул Павел. — Я тебе
говорю — простота! Ты зову не жди, а вали прямо… Придёшь и — кончено! У них всё равно как в трактире, — ей-богу! Свободно… Я тебе
говорю — что я против их? Но
с двух раз — свой
человек… Интересно! Играючи живут…
Люди были какие-то серые,
с голодными лицами; они смотрели друг на друга усталыми глазами и
говорили медленно.
— Что, брат, сидишь, как сыч? — вдруг обратился к нему Кирик. —
Говори что-нибудь… не стесняйся… здесь
люди образованные, они, в случае чего, не взыщут
с тебя.
Горячий вихрь охватил Илью. Любо ему было стоять против толстенького человечка
с мокрыми губами на бритом лице и видеть, как он сердится. Сознание, что Автономовы сконфужены пред гостями, глубоко радовало его. Он становился всё спокойнее, стремление идти вразрез
с этими
людьми,
говорить им дерзкие слова, злить их до бешенства, — это стремление расправлялось в нём, как стальная пружина, и поднимало его на какую-то приятно страшную высоту. Всё спокойнее и твёрже звучал его голос.
— Сам молчи! А я
поговорю… Я вот смотрю на вас, — жрёте вы, пьёте, обманываете друг друга… никого не любите… чего вам надо? Я — порядочной жизни искал, чистой… нигде её нет! Только сам испортился… Хорошему
человеку нельзя
с вами жить. Вы хороших
людей до смерти забиваете… Я вот — злой, сильный, да и то среди вас — как слабая кошка среди крыс в тёмном погребе… Вы — везде… и судите, и рядите, и законы ставите… Гады однако вы…
Неточные совпадения
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это
с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду,
говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки,
с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший
человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
— Как же так вдруг решился?.. — начал было
говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем, и чуть было не прибавил: «И еще замыслил ехать
с человеком, которого видишь в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.
— Нет, барин, как можно, чтоб я был пьян! Я знаю, что это нехорошее дело быть пьяным.
С приятелем
поговорил, потому что
с хорошим
человеком можно
поговорить, в том нет худого; и закусили вместе. Закуска не обидное дело;
с хорошим
человеком можно закусить.
В самом деле, что ни
говори, не только одни мертвые души, но еще и беглые, и всего двести
с лишком
человек!
Как в просвещенной Европе, так и в просвещенной России есть теперь весьма много почтенных
людей, которые без того не могут покушать в трактире, чтоб не
поговорить с слугою, а иногда даже забавно пошутить над ним.