«Всех, кто видел это, оковал страх, — впервые при них так убивали женщину. И долго все молчали, глядя на нее, лежавшую с открытыми глазами и окровавленным ртом, и на него, который стоял один против всех, рядом с ней, и был горд, — не опустил своей головы, как бы вызывая на нее кару. Потом, когда одумались, то схватили его, связали
и так оставили, находя, что убить сейчас же — слишком просто и не удовлетворит их».
Неточные совпадения
Луна взошла. Ее диск был велик, кроваво-красен, она казалась вышедшей из недр этой степи, которая на своем веку
так много поглотила человеческого мяса
и выпила крови, отчего, наверное,
и стала
такой жирной
и щедрой. На нас упали кружевные тени от листвы, я
и старуха покрылись ими, как сетью. По степи, влево от нас, поплыли тени облаков, пропитанные голубым сиянием луны, они стали прозрачней
и светлей.
Старуха вздохнула
и замолчала. Ее скрипучий голос звучал
так, как будто это роптали все забытые века, воплотившись в ее груди тенями воспоминаний. Море тихо вторило началу одной из древних легенд, которые, может быть, создались на его берегах.
Это оскорбило их,
и они, назвав его неоперенной стрелой с неотточенным наконечником, сказали ему, что их чтут, им повинуются тысячи
таких, как он,
и тысячи вдвое старше его.
А он, смело глядя на них, отвечал, что
таких, как он, нет больше;
и если все чтут их — он не хочет делать этого.
«Он засмеялся
и пошел, куда захотелось ему, — к одной красивой девушке, которая пристально смотрела на него; пошел к ней
и, подойдя, обнял ее. А она была дочь одного из старшин, осудивших его.
И, хотя он был красив, она оттолкнула его, потому что боялась отца. Она оттолкнула его да
и пошла прочь, а он ударил ее
и, когда она упала, встал ногой на ее грудь,
так, что из ее уст кровь брызнула к небу, девушка, вздохнув, извилась змеей
и умерла.
И долго он, одинокий,
так вился около людей, долго — не один десяток годов.
Я посмотрел на нее. Старуху одолевал сон, показалось мне,
и стало почему-то страшно жалко ее. Конец рассказа она вела
таким возвышенным, угрожающим тоном, а все-таки в этом тоне звучала боязливая, рабская нота.
На берегу запели, — странно запели. Сначала раздался контральто, — он пропел две-три ноты,
и раздался другой голос, начавший песню сначала, а первый всё лился впереди его… — третий, четвертый, пятый вступили в песню в том же порядке.
И вдруг ту же песню, опять-таки сначала, запел хор мужских голосов.
— Слышал ли ты, чтоб где-нибудь еще
так пели? — спросила Изергиль, поднимая голову
и улыбаясь беззубым ртом.
И был он
такой печальный, иногда ласковый, а иногда, как зверь, ревел
и дрался.
Ходит по рынку, как царь,
и смотрит
так важно, важно.
И сын у него уже был — черненький мальчик, гибкий
такой…
Хворала я долго в монастыре одном. Женский монастырь. Ухаживала за мной одна девушка, полька…
и к ней из монастыря другого — около Арцер-Паланки, помню, — ходил брат, тоже монашек…
Такой… как червяк, всё извивался предо мной…
И когда я выздоровела, то ушла с ним… в Польшу его.
От тоски по дому или от любви… но стал сохнуть он,
так, как неокрепшее деревцо, которому слишком много перепало солнца…
так и сох всё…
И была
такая сильная, сочная… а он — что же?..
Я взяла его на руки
и, как ребенка, — он был маленький, — подняла вверх, сдавив ему бока
так, что он посинел весь.
У него было
такое толстое, сырое лицо,
и живот — как большая подушка.
Но он был тут, близко,
и я все-таки любовалась им.
Так вот посмотри на меня — у меня есть
такой же, как ты,
и вон он где!
И вот он обнял меня
и сказал
так важно…
— Любят они меня. Много я рассказываю им разного. Им это надо. Еще молодые все…
И мне хорошо с ними. Смотрю
и думаю: «Вот
и я, было время,
такая же была… Только тогда, в мое время, больше было в человеке силы
и огня,
и оттого жилось веселее
и лучше… Да!..»
Это были все-таки сильные люди,
и могли бы они пойти биться насмерть с теми, что однажды победили их, но они не могли умереть в боях, потому что у них были заветы,
и коли б умерли они, то пропали б с ними из жизни
и заветы.
Но ничто — ни работа, ни женщины не изнуряют тела
и души людей
так, как изнуряют тоскливые думы.
И стало тогда в лесу
так темно, точно в нем собрались сразу все ночи, сколько их было на свете с той поры, как он родился.
Шли маленькие люди между больших деревьев
и в грозном шуме молний, шли они,
и, качаясь, великаны-деревья скрипели
и гудели сердитые песни, а молнии, летая над вершинами леса, освещали его на минутку синим, холодным огнем
и исчезали
так же быстро, как являлись, пугая людей.
А они, увидав это, подумали, что он рассвирепел, отчего
так ярко
и разгорелись очи,
и они насторожились, как волки, ожидая, что он будет бороться с ними,
и стали плотнее окружать его, чтобы легче им было схватить
и убить Данко.
«Оно пылало
так ярко, как солнце,
и ярче солнца,
и весь лес замолчал, освещенный этим факелом великой любви к людям, а тьма разлетелась от света его
и там, глубоко в лесу, дрожащая, пала в гнилой зев болота. Люди же, изумленные, стали как камни.
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог свою Россию,
и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Он знак подаст —
и все хлопочут; // Он пьет — все пьют
и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; //
Так, он хозяин, это ясно: //
И Тане уж не
так ужасно, //
И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.
Ну, уж после
таких слов, произнесенных приятною дамою, должна была неминуемо последовать буря, но, к величайшему изумлению, обе дамы вдруг приутихли,
и совершенно ничего не последовало.
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников,
и, наконец, бестолковьем самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в последнем вкусе
и убившего на эту уборку все состояние свое до последней копейки,
так что уж не на что было есть.
— В
таком случае, изложите ее письменно. Она пойдет в комиссию всяких прошений. Комиссия всяких прошений, пометивши, препроводит ее ко мне. От меня поступит она в комитет сельских дел, там сделают всякие справки
и выправки по этому делу. Главноуправляющий вместе с конторою в самоскорейшем времени положит свою резолюцию,
и дело будет сделано.