Неточные совпадения
— «Хорошо, сын мой! Так и надо: всё надо делать
с верой в благостный исход и в бога, который помогает, молитвами мадонны, добрым
делам. Я прошу тебя, сын, если
это случится, если сойдутся люди — приди ко мне на могилу и скажи: отец — сделано! Чтобы я знал!»
— Мы и те, что шли
с другой стороны, встретились в горе через тринадцать недель после смерти отца —
это был безумный
день, синьор! О, когда мы услыхали там, под землею, во тьме, шум другой работы, шум идущих встречу нам под землею — вы поймите, синьор, — под огромною тяжестью земли, которая могла бы раздавить нас, маленьких, всех сразу!
— Много
дней слышали мы
эти звуки, такие гулкие,
с каждым
днем они становились всё понятнее, яснее, и нами овладевало радостное бешенство победителей — мы работали, как злые духи, как бесплотные, не ощущая усталости, не требуя указаний, —
это было хорошо, как танец в солнечный
день, честное слово! И все мы стали так милы и добры, как дети. Ах, если бы вы знали, как сильно, как нестерпимо страстно желание встретить человека во тьме, под землей, куда ты, точно крот, врывался долгие месяцы!
—
С того времени
эти споры наполнили всю их жизнь, каждая встреча была продолжением одной и той же страстной беседы, и
с каждым
днем всё более ясно обнаруживалась роковая непримиримость их верований.
Их встречи были полны отчаяния и тоски, после каждого свидания
с нею он чувствовал себя разбитым и бессильным, она — в слезах шла исповедоваться, а он знал
это, и ему казалось, что черная стена людей в тонзурах становится всё выше, несокрушимее
с каждым
днем, растет и разъединяет их насмерть.
—
Это продолжалось почти два года, и вот девушка заболела; он бросил работу, перестал заниматься
делами организации, наделал долгов и, избегая встреч
с товарищами, ходил около ее квартиры или сидел у постели ее, наблюдая, как она сгорает, становясь
с каждым
днем всё прозрачнее, и как всё ярче пылает в глазах ее огонь болезни.
Не ожидая помощи, изнуренные трудами и голодом,
с каждым
днем теряя надежды, люди в страхе смотрели на
эту луну, острые зубья гор, черные пасти ущелий и на шумный лагерь врагов — всё напоминало им о смерти, и ни одна звезда не блестела утешительно ля них.
— Да, так вот — помню я его милое мне мокрое лицо и огромные глаза — смотрели они на меня серьезно,
с любовью, и так, что я знал тогда — мне суждено погибнуть не в
этот день. Боялся, но знал, что не погибну.
— Черепицы, камни, палки, — говорил он сквозь смех, — в те
дни и в том месте действовали самостоятельно, и
эта самостоятельность неодушевленных предметов сажала нам довольно крупные шишки на головы. Идет или стоит солдат — вдруг
с земли прыгает на него палка,
с небес падает камень. Мы сердились, конечно!
— Он был неглупый малый и почувствовал себя глубоко оскорбленным, я — тоже. И на другой же
день мы
с ним уже говорили об
этой даме громко, не стесняясь. Луото только мычал и советовал нам...
Почти все
дни она проводила
с ним, стараясь всячески возбудить в нем оживление, вызвать смех, подсовывала ему игрушки, — он складывал их, одну на другую, строя какие-то пирамиды, и лишь очень редко улыбался насильственной улыбкой, обычно же смотрел на сестру, как на всё, — невеселым взглядом больших глаз, как бы ослепленных чем-то;
этот взгляд раздражал ее.
Ему купили множество деревянных кубиков, и
с этой поры в нем жарко вспыхнула страсть к строительству: целыми
днями он, сидя на полу своей комнаты, молча возводил высокие башни, которые
с грохотом падали. Он строил их снова, и
это стало так необходимо для него, что даже за столом, во время обеда, он пытался построить что-то из ножей, вилок и салфеточных колец. Его глаза стали сосредоточеннее и глубже, а руки ожили и непрерывно двигались, ощупывая пальцами каждый предмет, который могли взять.
Вечерами приходил ее жених — маленький, бойкий человечек, белобрысый,
с пушистыми усами на загорелом круглом лице; он, не уставая, смеялся целый вечер и, вероятно, мог бы смеяться целый
день. Они уже были обручены, и для них строился новый дом в одной из лучших улиц города — самой чистой и тихой. Горбун никогда не был на
этой стройке и не любил слушать, когда говорили о ней. Жених хлопал его по плечам маленькой, пухлой рукой,
с кольцами на ней, и говорил, оскаливая множество мелких зубов...
Пегий, шершавый ослик, запряженный в тележку
с углем, остановился, вытянул шею и — прискорбно закричал, но, должно быть, ему не понравился свой голос в
этот день, — сконфуженно оборвав крик на высокой ноте, он встряхнул мохнатыми ушами и, опустив голову, побежал дальше, цокая копытами.
Эту историю, простую и страшную, точно она взята со страниц Библии, надобно начать издали, за пять лет до наших
дней и до ее конца: пять лет тому назад в горах, в маленькой деревне Сарачена жила красавица Эмилия Бракко, муж ее уехал в Америку, и она находилась в доме свекра. Здоровая, ловкая работница, она обладала прекрасным голосом и веселым характером — любила смеяться, шутить и, немножко кокетничая своей красотой, сильно возбуждала горячие желания деревенских парней и лесников
с гор.
Так проводил он праздники, потом
это стало звать его и в будни — ведь когда человека схватит за сердце море, он сам становится частью его, как сердце — только часть живого человека, и вот, бросив землю на руки брата, Туба ушел
с компанией таких же, как сам он, влюбленных в простор, — к берегам Сицилии ловить кораллы: трудная, а славная работа, можно утонуть десять раз в
день, но зато — сколько видишь удивительного, когда из синих вод тяжело поднимается сеть — полукруг
с железными зубцами на краю, и в ней — точно мысли в черепе — движется живое, разнообразных форм и цветов, а среди него — розовые ветви драгоценных кораллов — подарок моря.
Старику стало тяжело среди
этих людей, они слишком внимательно смотрели за кусками хлеба, которые он совал кривою, темной лапой в свой беззубый рот; вскоре он понял, что лишний среди них; потемнела у него душа, сердце сжалось печалью, еще глубже легли морщины на коже, высушенной солнцем, и заныли кости незнакомою болью; целые
дни,
с утра до вечера, он сидел на камнях у двери хижины, старыми глазами глядя на светлое море, где растаяла его жизнь, на
это синее, в блеске солнца, море, прекрасное, как сон.
Чекко спрятал в карман
этот кусок бумаги, но он лег ему на сердце камнем и
с каждым
днем всё становился тяжелей. Не однажды он хотел показать письмо священнику, но долгий опыт жизни убедил его, что люди справедливо говорят: «Может быть, поп и говорит богу правду про людей, но людям правду — никогда».
Прошло еще
дня три, он пошел к парикмахеру, щеголю и вертопраху. Про
этого парня, здорового, как молодой осел, говорили, что он за деньги любит старых американок, которые приезжают будто бы наслаждаться красотою моря, а на самом
деле ищут приключений
с бедными парнями.
Кое-где ребятишки собираются группами, озабоченно совещаясь, — составляют «банды»; под Новый год они будут ходить по острову
с елкой и звездою большими компаниями, вооружась какими-то старинными инструментами, которые оглушительно гремят, стучат и гукают. Под
эти смешные звуки хоры детских голосов запоют веселые языческие песенки — их ежегодно к
этому дню создают местные поэты...
Она была слишком веселой и сердечной женщиной для того, чтоб спокойно жить
с мужем; муж ее долго не понимал
этого — кричал, божился, размахивал руками, показывал людям нож и однажды пустил его в
дело, проколов кому-то бок, но полиция не любит таких шуток, и Стефано, посидев немного в тюрьме, уехал в Аргентину; перемена воздуха очень помогает сердитым людям.
Это была правда, как майский
день: дочь Нунчи незаметно для людей разгорелась звездою, такою же яркой, как мать. Ей было только четырнадцать лет, но — очень рослая, пышноволосая,
с гордыми глазами — она казалась значительно старше и вполне готовой быть женщиной.
Неточные совпадения
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и в то же время говорит про себя.)А вот посмотрим, как пойдет
дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит
с ног. Только бы мне узнать, что он такое и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в
это время дверь обрывается и подслушивавший
с другой стороны Бобчинский летит вместе
с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
X л е
с т а к о в (принимая деньги).Покорнейше благодарю. Я вам тотчас пришлю их из деревни… у меня
это вдруг… Я вижу, вы благородный человек. Теперь другое
дело.
«Избави Бог, Парашенька, // Ты в Питер не ходи! // Такие есть чиновники, // Ты
день у них кухаркою, // А ночь у них сударкою — // Так
это наплевать!» // «Куда ты скачешь, Саввушка?» // (Кричит священник сотскому // Верхом,
с казенной бляхою.) // — В Кузьминское скачу // За становым. Оказия: // Там впереди крестьянина // Убили… — «Эх!.. грехи!..»
Скотинин. Кого? За что? В
день моего сговора! Я прошу тебя, сестрица, для такого праздника отложить наказание до завтрева; а завтра, коль изволишь, я и сам охотно помогу. Не будь я Тарас Скотинин, если у меня не всякая вина виновата. У меня в
этом, сестрица, один обычай
с тобою. Да за что ж ты так прогневалась?
Стародум. Слушай, друг мой! Великий государь есть государь премудрый. Его
дело показать людям прямое их благо. Слава премудрости его та, чтоб править людьми, потому что управляться
с истуканами нет премудрости. Крестьянин, который плоше всех в деревне, выбирается обыкновенно пасти стадо, потому что немного надобно ума пасти скотину. Достойный престола государь стремится возвысить души своих подданных. Мы
это видим своими глазами.