Неточные совпадения
— Да, да, я пошел к нему на могилу, постучал о землю ногой и
сказал, —
как он желал этого...
— Истинная любовь, —
сказал старик, оборотись и обнажая широкой улыбкой белые зубы, — бьет в сердце,
как молния, и нема,
как молния, — знаешь?
— «Я — умираю?» — спросила она его однажды, много дней спустя после того,
как доктор
сказал ему, что у нее скоротечная чахотка и положение ее безнадежно.
—
Как мой Джигангир, — тихо
сказал старый воин.
— Она безумна
как Мать! — тихо молвил пьяный поэт Кермани; а царь — враг мира —
сказал...
— Люди, — продолжала она,
как дитя, ибо каждая Мать — сто раз дитя в душе своей, — люди — это всегда дети своих матерей, —
сказала она, — ведь у каждого есть Мать, каждый чей-то сын, даже и тебя, старик, ты знаешь это, — родила женщина, ты можешь отказаться от бога, но от этого не откажешься и ты, старик!
Это я, Тимур,
сказал Баязету, победив его: «О Баязет,
как видно — пред богом ничто государства и люди, смотри — он отдает их во власть таких людей, каковы мы: ты — кривой, я — хром!» Так
сказал я ему, когда его привели ко мне в цепях и он не мог стоять под тяжестью их, так
сказал я, глядя на него в несчастии, и почувствовал жизнь горькою,
как полынь, трава развалин!
Тогда соседи
сказали ей, что, конечно, они понимают,
как стыдно женщине быть матерью урода; никому, кроме мадонны, не известно, справедливо ли наказана она этой жестокой обидой, однако ребенок не виноват ни в чем и она напрасно лишает его солнца.
— Теперь, когда он честно погиб, сражаясь за родину, я могу
сказать, что он возбуждал у меня страх: легкомысленный, он слишком любил веселую, жизнь, и было боязно, что ради этого он изменит городу,
как это сделал сын Марианны, враг бога и людей, предводитель наших врагов, будь он проклят, и будь проклято чрево, носившее его!..
— Ваш предводитель — мой сын, —
сказала она, и ни один из солдат не усумнился в этом. Шли рядом с нею, хвалебно говоря о том,
как умен и храбр ее сын, она слушала их, гордо подняв голову, и не удивлялась — ее сын таков и должен быть!
— Ты красив, но бесплоден,
как молния, —
сказала она, вздохнув.
— «Сиди смирно, Гвидо, —
сказал отец, усмехаясь и стряхивая воду с головы. —
Какая польза ковырять море спичками? Береги силу, иначе тебя напрасно станут ждать дома».
— Я думаю, что не сумел рассказать про отца так,
как чувствую, и то, что пятьдесят один год держу в сердце, — это требует особенных слов, даже, может быть, песни, но — мы люди простые,
как рыбы, и не умеем говорить так красиво,
как хотелось бы! Чувствуешь и знаешь всегда больше, чем можешь
сказать.
— Это можно было
сказать и не думая, — заметила Лючия вслух, но
как бы сама себе.
— Что же, — говорит, — я могу
сказать? Ведь я не рассматривал ее,
как доктор!
«У меня три брата, и все четверо мы поклялись друг другу, что зарежем тебя,
как барана, если ты сойдешь когда-нибудь с острова на землю в Сорренто, Кастелла-маре, Toppe или где бы то ни было.
Как только узнаем, то и зарежем, помни! Это такая же правда,
как то, что люди твоей коммуны — хорошие, честные люди. Помощь твоя не нужна синьоре моей, даже и свинья моя отказалась бы от твоего хлеба. Живи, не сходя с острова, пока я не
скажу тебе — можно!»
— Однажды я стоял на небольшом холме, у рощи олив, охраняя деревья, потому что крестьяне портили их, а под холмом работали двое — старик и юноша, рыли какую-то канаву. Жарко, солнце печет,
как огнем, хочется быть рыбой, скучно, и, помню, я смотрел на этих людей очень сердито. В полдень они, бросив работу, достали хлеб, сыр, кувшин вина, — чёрт бы вас побрал, думаю я. Вдруг старик, ни разу не взглянувший на меня до этой поры, что-то
сказал юноше, тот отрицательно тряхнул головою, а старик крикнул...
— Что поделаешь! Люди медленно умнеют. Далее: я позвал на помощь, меня отвели в дом, где уже лежал один, раненный камнем в лицо, и, когда я спросил его —
как это случилось с ним, он
сказал, невесело посмеиваясь...
Вот и дама медленно всходит из сада по широким ступеням мраморной лестницы; это старуха, очень высокого роста, темное строгое лицо, сурово нахмуренные брови, тонкие губы упрямо сжаты,
как будто она только что
сказала: «Нет!»
— Нет ни мудрых волшебников, ни добрых фей, есть только люди, одни — злые, другие — глупые, а всё, что говорят о добре, — это сказка! Но я хочу, чтобы сказка была действительностью. Помнишь, ты
сказала: «В богатом доме всё должно быть красиво или умно»? В богатом городе тоже должно быть всё красиво. Я покупаю землю за городом и буду строить там дом для себя и уродов, подобных мне, я выведу их из этого города, где им слишком тяжело жить, а таким,
как ты, неприятно смотреть на них…
—
Как тут тесно всё, — вздохнув,
сказал толстый; старшая дама непримиримо посмотрела на него, потом — в лорнет — на берег и плотно поджала тонкие губы, вздернув голову вверх.
— Своими обещаниями? — скептически спросил инженер, и этот вопрос
как бы задел его собеседника, — надев шляпу, он быстро
сказал...
— Хорошо, —
сказал Донато. — Так
как вы, мой отец, говорите мне, что она виновна, — она умрет!
— Нет, —
сказал он, — я поступаю так,
как требует справедливость и
как ты должна бы поступить со мною, если б виновен был я…
— Это — клевета, —
сказала она людям, — вы забыли,
как моя дочь страдала за охрану своей чести!
— Такие люди есть, — повторил колченогий тихонько, и все трое сочувственно взглянули на него; один бритый молча протянул ему бутылку вина, старик взял ее, посмотрел на свет и
сказал, перед тем
как выпить...
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то
сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, //
Скажите: вашею душой //
Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Сначала все к нему езжали; // Но так
как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не
скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, //
Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, //
Как я с Онегиным моим.
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, //
Как вы да я,
как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И да и нет.