На полу кухни дымились поленья дров, горела лучина, лежали кирпичи, в черном жерле печи было пусто, как выметено. Нащупав
в дыму ведро воды, я залил огонь на полу и стал швырять поленья обратно в печь.
Снова вбежав в сарай, я нашел его полным густейшего дыма,
в дыму гудело, трещало, с крыши свешивались, извиваясь, красные ленты, а стена уже превратилась в раскаленную решетку. Дым душил меня и ослеплял, у меня едва хватило сил подкатить бочку к двери сарая, в дверях она застряла и дальше не шла, а с крыши на меня сыпались искры, жаля кожу. Я закричал о помощи, прибежал Хохол, схватил меня за руку и вытолкнул на двор.
Неточные совпадения
Однако — недолго.
В конце марта, вечером, придя
в магазин из пекарни, я увидал
в комнате продавщицы Хохла. Он сидел на стуле у окна, задумчиво покуривая толстую папиросу и смотря внимательно
в облака
дыма.
Потом,
в комнате, закурив трубку, прислонясь широкой спиною к печке и прищурив глаза, он пускал струйки
дыма в бороду себе и, медленно составляя слова
в простую, ясную речь, говорил, что давно уже заметил, как бесполезно трачу я годы юности.
Он натискал табака
в трубку, раскурил ее, сразу окутался
дымом и спокойно, памятно заговорил о том, что мужик — человек осторожный, недоверчивый.
Однажды утром,
в праздник, когда кухарка подожгла дрова
в печи и вышла на двор, а я был
в лавке, —
в кухне раздался сильный вздох, лавка вздрогнула, с полок повалились жестянки карамели, зазвенели выбитые стекла, забарабанило по полу. Я бросился
в кухню, из двери ее
в комнату лезли черные облака
дыма, за ним что-то шипело и трещало, — Хохол схватил меня за плечо...
Кисловатый
дым разошелся, стало видно, что на полке перебита посуда, из рамы окна выдавлены все стекла, а
в устье печи — вырваны кирпичи.
В открытые окна комнаты смотрели искаженные страхом и гневом волосатые рожи, щурились глаза, разъедаемые
дымом, и кто-то возбужденно, визгливо кричал...
Бросился к лестнице, — густые облака
дыма поднимались навстречу мне, по ступенькам вползали багровые змеи, а внизу,
в сенях, так трещало, точно чьи-то железные зубы грызли дерево.
Я встал на ноги, очумело глядя, как таяла наша изба, вся
в красных стружках, черную землю пред нею лизали алые собачьи языки. Окна дышали черным
дымом, на крыше росли, качаясь, желтые цветы.
Его заботливость увеличивала мои силы и ловкость. Хотелось отличиться пред этим, дорогим для меня, человеком, и я неистовствовал, лишь бы заслужить его похвалу. А
в туче
дыма все еще летали, точно голуби, страницы наших книг.
Мальчишки загоняли палками
в грязь улицы большие головни, точно поросят, они шипели и гасли, наполняя воздух едким беловатым
дымом.
Вам не видать таких сражений!.. // Носились знамена, как тени, //
В дыму огонь блестел, // Звучал булат, картечь визжала, // Рука бойцов колоть устала, // И ядрам пролетать мешала // Гора кровавых тел.
Неточные совпадения
Что ж мой Онегин? Полусонный //
В постелю с бала едет он: // А Петербург неугомонный // Уж барабаном пробужден. // Встает купец, идет разносчик, // На биржу тянется извозчик, // С кувшином охтенка спешит, // Под ней снег утренний хрустит. // Проснулся утра шум приятный. // Открыты ставни; трубный
дым // Столбом восходит голубым, // И хлебник, немец аккуратный, //
В бумажном колпаке, не раз // Уж отворял свой васисдас.
Огонь потух; едва золою // Подернут уголь золотой; // Едва заметною струею // Виется пар, и теплотой // Камин чуть дышит.
Дым из трубок //
В трубу уходит. Светлый кубок // Еще шипит среди стола. // Вечерняя находит мгла… // (Люблю я дружеские враки // И дружеский бокал вина // Порою той, что названа // Пора меж волка и собаки, // А почему, не вижу я.) // Теперь беседуют друзья:
И
в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей сердце громче говорит. // Она его не будет видеть; // Она должна
в нем ненавидеть // Убийцу брата своего; // Поэт погиб… но уж его // Никто не помнит, уж другому // Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, // Как
дым по небу голубому, // О нем два сердца, может быть, // Еще грустят… На что грустить?..
Промозглый сырой чулан с запахом сапогов и онуч гарнизонных солдат, некрашеный стол, два скверных стула, с железною решеткой окно, дряхлая печь, сквозь щели которой шел
дым и не давало тепла, — вот обиталище, где помещен был наш <герой>, уже было начинавший вкушать сладость жизни и привлекать внимание соотечественников
в тонком новом фраке наваринского пламени и
дыма.
— Ваше сиятельство! не сойду с места, покуда не получу милости! — говорил <Чичиков>, не выпуская сапог князя и проехавшись, вместе с ногой, по полу
в фраке наваринского пламени и
дыма.