Рыбин согнулся и неохотно, неуклюже вылез в сени. Мать с минуту стояла перед дверью, прислушиваясь к тяжелым шагам и сомнениям, разбуженным в ее груди. Потом тихо повернулась, прошла в комнату и, приподняв занавеску,
посмотрела в окно. За стеклом неподвижно стояла черная тьма.
Неточные совпадения
С улицы
в окно бездушными глазами
смотрела светлая, лунная ночь. Кто-то медленно ходил за
окном, скрипел снег.
А когда они ушли все трое, она,
посмотрев на них
в окно, взглянула на образа и тихо сказала...
Она ходила по комнате, садилась у
окна,
смотрела на улицу, снова ходила, подняв бровь, вздрагивая, оглядываясь, и, без мысли, искала чего-то. Пила воду, не утоляя жажды, и не могла залить
в груди жгучего тления тоски и обиды. День был перерублен, —
в его начале было — содержание, а теперь все вытекло из него, перед нею простерлась унылая пустошь, и колыхался недоуменный вопрос...
Ушли они. Мать встала у
окна, сложив руки на груди, и, не мигая, ничего не видя, долго
смотрела перед собой, высоко подняв брови, сжала губы и так стиснула челюсти, что скоро почувствовала боль
в зубах.
В лампе выгорел керосин, огонь, потрескивая, угасал. Она дунула на него и осталась во тьме. Темное облако тоскливого бездумья наполнило грудь ей, затрудняя биение сердца. Стояла она долго — устали ноги и глаза. Слышала, как под
окном остановилась Марья и пьяным голосом кричала...
На земле, черной от копоти, огромным темно-красным пауком раскинулась фабрика, подняв высоко
в небо свои трубы. К ней прижимались одноэтажные домики рабочих. Серые, приплюснутые, они толпились тесной кучкой на краю болота и жалобно
смотрели друг на друга маленькими тусклыми
окнами. Над ними поднималась церковь, тоже темно-красная, под цвет фабрики, колокольня ее была ниже фабричных труб.
Мать кивнула головой. Доктор ушел быстрыми, мелкими шагами. Егор закинул голову, закрыл глаза и замер, только пальцы его рук тихо шевелились. От белых стен маленькой комнаты веяло сухим холодом, тусклой печалью.
В большое
окно смотрели кудрявые вершины лип,
в темной, пыльной листве ярко блестели желтые пятна — холодные прикосновения грядущей осени.
— И ты прости… — повторил он тоже тихо.
В окно смотрел вечерний сумрак, мутный холод давил глаза, все странно потускнело, лицо больного стало темным. Раздался шорох и голос Людмилы...
Людмила встала, отошла к
окну, открыла его. Через минуту они все трое стояли у
окна, тесно прижимаясь друг к другу, и
смотрели в сумрачное лицо осенней ночи. Над черными вершинами деревьев сверкали звезды, бесконечно углубляя даль небес…
Людмила взяла мать под руку и молча прижалась к ее плечу. Доктор, низко наклонив голову, протирал платком пенсне.
В тишине за
окном устало вздыхал вечерний шум города, холод веял
в лица, шевелил волосы на головах. Людмила вздрагивала, по щеке ее текла слеза.
В коридоре больницы метались измятые, напуганные звуки, торопливое шарканье ног, стоны, унылый шепот. Люди, неподвижно стоя у
окна,
смотрели во тьму и молчали.
Мать беспокойно повернулась на лавке, — прямо на нее
в окно смотрела бездонная тьма, и
в тишину настойчиво вползал едва слышный шорох, шелест. Она заговорила почти шепотом и боязливо...
Татьяна разбудила ее, когда
в окна избы еще слепо
смотрели серые сумерки утра и над селом
в холодной тишине сонно плавал и таял медный звук сторожевого колокола церкви.
Остановясь у
окна, она
смотрела в бледное, пустынное небо, продолжая...
Неточные совпадения
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Вот
посмотри нарочно
в окно!
Стали мы болтать о том, о сем… Вдруг,
смотрю, Казбич вздрогнул, переменился
в лице — и к
окну; но
окно, к несчастию, выходило на задворье.
—
Посмотрим, однако ж, — сказал Вулич. Он взвел опять курок, прицелился
в фуражку, висевшую над
окном; выстрел раздался — дым наполнил комнату. Когда он рассеялся, сняли фуражку: она была пробита
в самой середине, и пуля глубоко засела
в стене.
Ветки цветущих черешен
смотрят мне
в окна, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками.