Они говорили друг другу незначительные, ненужные обоим слова, мать видела, что глаза Павла смотрят в лицо ей мягко, любовно. Все такой же ровный и спокойный, как всегда, он не изменился, только борода сильно отросла и старила его, да кисти рук стали белее. Ей захотелось сделать ему приятное,
сказать о Николае, и она, не изменяя голоса, тем же тоном, каким говорила ненужное и неинтересное, продолжала...
Неточные совпадения
Ей было сладко видеть, что его голубые глаза, всегда серьезные и строгие, теперь горели так мягко и ласково. На ее губах явилась довольная, тихая улыбка, хотя в морщинах щек еще дрожали слезы. В ней колебалось двойственное чувство гордости сыном, который так хорошо видит горе жизни, но она не могла забыть
о его молодости и
о том, что он говорит не так, как все, что он один решил вступить в спор с этой привычной для всех — и для нее — жизнью. Ей хотелось
сказать ему: «Милый, что ты можешь сделать?»
Но не решалась и, замирая, слушала рассказы
о людях, непонятных ей, научивших ее сына говорить и думать столь опасно для него. Наконец она
сказала ему...
— До свиданья! —
сказал Самойлов, крепко пожимая руку ей. — А я вот своей матери и заикнуться не могу ни
о чем таком, — да!
Разговор стал общим, оживленным. Каждый торопился
сказать свое мнение
о жизни, но все говорили вполголоса, и во всех мать чувствовала что-то чужое ей. Дома говорили иначе, понятнее, проще и громче.
— Говори, мама,
о семейном, —
сказал Павел. — Что ты делаешь?
— «Ничего», — говорит. И знаешь, как он спросил
о племяннике? «Что, говорит, Федор хорошо себя вел?» — «Что значит — хорошо себя вести в тюрьме?» — «Ну, говорит, лишнего чего не болтал ли против товарищей?» И когда я
сказал, что Федя человек честный и умница, он погладил бороду и гордо так заявил: «Мы, Сизовы, в своей семье плохих людей не имеем!»
Однажды, говоря
о Егоре, Павел
сказал...
—
О Николае ничего не говорят? — тихо осведомилась мать. Строгие глаза сына остановились на ее лице, и он внятно
сказал...
— Есть и
о крепостном праве! —
сказал Павел, давая ему другую книгу. Ефим взял ее, повертел в руках и, отложив в сторону, спокойно
сказал...
— Жаль, не было тебя! —
сказал Павел Андрею, который хмуро смотрел в свой стакан чая, сидя у стола. — Вот посмотрел бы ты на игру сердца, — ты все
о сердце говоришь! Тут Рыбин таких паров нагнал, — опрокинул меня, задавил!.. Я ему и возражать но мог. Сколько в нем недоверия к людям, и как он их дешево ценит! Верно говорит мать — страшную силу несет в себе этот человек!..
Когда дело
о смерти Исая заглохло, он
сказал, брезгливо и печально усмехаясь...
—
О решенном говорить — только путать! — мягко заметил хохол. — В случае, если нас всех заберут, ненько, к вам Николай Иванович придет, и он вам
скажет, как быть.
— Захотите — дело найдется! —
сказал Николай. Для нее с понятием
о деле уже неразрывно слилось представление
о работе сына и Андрея с товарищами. Она подвинулась к Николаю и, заглянув ему в глаза, спросила...
— Мне казалось — я знаю жизнь! — задумчиво
сказал Николай. — Но когда
о ней говорит не книга и не разрозненные впечатления мои, а вот так, сама она, — страшно! И страшны мелочи, страшно — ничтожное, минуты, из которых слагаются года…
Говорили
о молоке, но мать чувствовала, что они думают
о другом, без слов, желая Софье и ей доброго, хорошего. Это заметно трогало Софью и тоже вызывало у нее смущение, целомудренную скромность, которая не позволила ей
сказать что-нибудь иное, кроме тихого...
— Для Паши это не велика потеря, да и мне эти свидания только душу рвут! Говорить ни
о чем нельзя. Стоишь против сына дурой, а тебе в рот смотрят, ждут — не
скажешь ли чего лишнего…
— Ничего там нет, ни листика! —
сказала она и, постепенно оживляясь, начала рассказывать
о своей встрече с Чумаковым. Николай слушал ее, сначала беспокойно хмуря брови, потом с удивлением и наконец вскричал, перебивая рассказ...
— Может, вы думаете, я там
скажу что-нибудь судьям? — вдруг спросила она. — Попрошу их
о чем-нибудь?
— Отвечайте короче, — с усилием, но внятно
сказал старик. На скамьях, сзади себя, мать чувствовала оживление, люди тихо шептались
о чем-то и двигались, как бы освобождая себя из паутины серых слов фарфорового человека.
Матери хотелось
сказать ему то, что она слышала от Николая
о незаконности суда, но она плохо поняла это и частью позабыла слова. Стараясь вспомнить их, она отодвинулась в сторону от людей и заметила, что на нее смотрит какой-то молодой человек со светлыми усами. Правую руку он держал в кармане брюк, от этого его левое плечо было ниже, и эта особенность фигуры показалась знакомой матери. Но он повернулся к ней спиной, а она была озабочена воспоминаниями и тотчас же забыла
о нем.
В груди ее повелительно разгоралось желание говорить людям
о правде сына, ей хотелось слышать, что
скажут люди против этой правды, хотелось по их словам догадаться
о решении суда.
Она не отвечала, подавленная тягостным разочарованием. Обида росла, угнетая душу. Теперь Власовой стало ясно, почему она ждала справедливости, думала увидать строгую, честную тяжбу правды сына с правдой судей его. Ей представлялось, что судьи будут спрашивать Павла долго, внимательно и подробно
о всей жизни его сердца, они рассмотрят зоркими глазами все думы и дела сына ее, все дни его. И когда увидят они правоту его, то справедливо, громко
скажут...
Вскочил прокурор, быстро и сердито
сказал что-то
о протоколе, потом, увещевая, заговорил старичок, — защитник, почтительно наклонив голову, послушал их и снова продолжал речь.
— Вчера судили политических, там был мой сын — Власов, он
сказал речь — вот она! Я везу ее людям, чтобы они читали, думали
о правде…
Неточные совпадения
Городничий. В других городах, осмелюсь доложить вам, градоправители и чиновники больше заботятся
о своей, то есть, пользе. А здесь, можно
сказать, нет другого помышления, кроме того, чтобы благочинием и бдительностью заслужить внимание начальства.
Городничий. Ну что ж,
скажите, ничего не начитывали
о каком-нибудь чиновнике из Петербурга?
Осклабился, товарищам //
Сказал победным голосом: // «Мотайте-ка на ус!» // Пошло, толпой подхвачено, //
О крепи слово верное // Трепаться: «Нет змеи — // Не будет и змеенышей!» // Клим Яковлев Игнатия // Опять ругнул: «Дурак же ты!» // Чуть-чуть не подрались!
«Грехи, грехи, — послышалось // Со всех сторон. — Жаль Якова, // Да жутко и за барина, — // Какую принял казнь!» // — Жалей!.. — Еще прослушали // Два-три рассказа страшные // И горячо заспорили //
О том, кто всех грешней? // Один
сказал: кабатчики, // Другой
сказал: помещики, // А третий — мужики. // То был Игнатий Прохоров, // Извозом занимавшийся, // Степенный и зажиточный
«Отцы! —
сказал Клим Яковлич, // С каким-то визгом в голосе, // Как будто вся утроба в нем, // При мысли
о помещиках, // Заликовала вдруг.