Неточные совпадения
Со всею силой юности и жаром ученика, гордого знаниями, свято верующего в их истину, он говорил
о том,
что было ясно для него, — говорил
не столько для матери, сколько проверяя самого себя.
Ей было сладко видеть,
что его голубые глаза, всегда серьезные и строгие, теперь горели так мягко и ласково. На ее губах явилась довольная, тихая улыбка, хотя в морщинах щек еще дрожали слезы. В ней колебалось двойственное чувство гордости сыном, который так хорошо видит горе жизни, но она
не могла забыть
о его молодости и
о том,
что он говорит
не так, как все,
что он один решил вступить в спор с этой привычной для всех — и для нее — жизнью. Ей хотелось сказать ему: «Милый,
что ты можешь сделать?»
Вспыхнул спор, засверкали слова, точно языки огня в костре. Мать
не понимала,
о чем кричат. Все лица загорелись румянцем возбуждения, но никто
не злился,
не говорил знакомых ей резких слов.
Тут вмешалась мать. Когда сын говорил
о боге и обо всем,
что она связывала с своей верой в него,
что было дорого и свято для нее, она всегда искала встретить его глаза; ей хотелось молча попросить сына, чтобы он
не царапал ей сердце острыми и резкими словами неверия. Но за неверием его ей чувствовалась вера, и это успокаивало ее.
— Надо говорить
о том,
что есть, а
что будет — нам неизвестно, — вот! Когда народ освободится, он сам увидит, как лучше. Довольно много ему в голову вколачивали,
чего он
не желал совсем, — будет! Пусть сам сообразит. Может, он захочет все отвергнуть, — всю жизнь и все науки, может, он увидит,
что все противу него направлено, — как, примерно, бог церковный. Вы только передайте ему все книги в руки, а уж он сам ответит, — вот!
— До свиданья! — сказал Самойлов, крепко пожимая руку ей. — А я вот своей матери и заикнуться
не могу ни
о чем таком, — да!
— Хорошая она девушка, — неопределенно проговорила мать, думая
о том,
что сообщил ей Егор. Ей было обидно услышать это
не от сына, а от чужого человека, и она плотно поджала губы, низко опустив брови.
— Нечистая она, наша бабья любовь!.. Любим мы то,
что нам надо. А вот смотрю я на вас, —
о матери вы тоскуете, — зачем она вам? И все другие люди за народ страдают, в тюрьмы идут и в Сибирь, умирают… Девушки молодые ходят ночью, одни, по грязи, по снегу, в дождик, — идут семь верст из города к нам. Кто их гонит, кто толкает? Любят они! Вот они — чисто любят! Веруют! Веруют, Андрюша! А я —
не умею так! Я люблю свое, близкое!
Мать старалась
не двигаться, чтобы
не помешать ему,
не прерывать его речи. Она слушала его всегда с бо́льшим вниманием,
чем других, — он говорил проще всех, и его слова сильнее трогали сердце. Павел никогда
не говорил
о том,
что видит впереди. А этот, казалось ей, всегда был там частью своего сердца, в его речах звучала сказка
о будущем празднике для всех на земле. Эта сказка освещала для матери смысл жизни и работы ее сына и всех товарищей его.
Но все они уже теперь жили хорошей, серьезной и умной жизнью, говорили
о добром и, желая научить людей тому,
что знали, делали это,
не щадя себя.
Хохол хватался за голову, дергал усы и долго говорил простыми словами
о жизни и людях. Но у него всегда выходило так, как будто виноваты все люди вообще, и это
не удовлетворяло Николая. Плотно сжав толстые губы, он отрицательно качал головой и, недоверчиво заявляя,
что это
не так, уходил недовольный и мрачный.
— «Ничего», — говорит. И знаешь, как он спросил
о племяннике? «
Что, говорит, Федор хорошо себя вел?» — «
Что значит — хорошо себя вести в тюрьме?» — «Ну, говорит, лишнего
чего не болтал ли против товарищей?» И когда я сказал,
что Федя человек честный и умница, он погладил бороду и гордо так заявил: «Мы, Сизовы, в своей семье плохих людей
не имеем!»
Я
не хочу переехать в недра земли ранее,
чем мы отречемся от старого мира публично и явно, а потому, отклоняя предложение товарища Самойлова
о вооруженной демонстрации, предлагаю вооружить меня крепкими сапогами, ибо глубоко убежден,
что это полезнее для торжества социализма,
чем даже очень большое мордобитие!..
Тяжелый, давящий испуг обнял грудь матери. Она
не понимала,
о чем говорилось, но чувствовала,
что впереди ее ждет горе.
Она ходила за Николаем, замечая, где
что стоит, спрашивала
о порядке жизни, он отвечал ей виноватым тоном человека, который знает,
что он все делает
не так, как нужно, а иначе
не умеет.
Она
не могла насытить свое желание и снова говорила им то,
что было ново для нее и казалось ей неоценимо важным. Стала рассказывать
о своей жизни в обидах и терпеливом страдании, рассказывала беззлобно, с усмешкой сожаления на губах, развертывая серый свиток печальных дней, перечисляя побои мужа, и сама поражалась ничтожностью поводов к этим побоям, сама удивлялась своему неумению отклонить их…
Говорили
о молоке, но мать чувствовала,
что они думают
о другом, без слов, желая Софье и ей доброго, хорошего. Это заметно трогало Софью и тоже вызывало у нее смущение, целомудренную скромность, которая
не позволила ей сказать что-нибудь иное, кроме тихого...
Возмущается понемногу народ жизнью своей, — чувствует,
что неправда задушит его, коли он
не подумает
о себе!
Каждый раз, когда ей давали какое-нибудь поручение, ее крепко охватывало желание исполнить это дело быстро и хорошо, и она уже
не могла думать ни
о чем, кроме своей задачи. И теперь, озабоченно опустив брови, деловито спрашивала...
— Для Паши это
не велика потеря, да и мне эти свидания только душу рвут! Говорить ни
о чем нельзя. Стоишь против сына дурой, а тебе в рот смотрят, ждут —
не скажешь ли
чего лишнего…
—
Не понимаешь,
о чем говорить…
Они говорили друг другу незначительные, ненужные обоим слова, мать видела,
что глаза Павла смотрят в лицо ей мягко, любовно. Все такой же ровный и спокойный, как всегда, он
не изменился, только борода сильно отросла и старила его, да кисти рук стали белее. Ей захотелось сделать ему приятное, сказать
о Николае, и она,
не изменяя голоса, тем же тоном, каким говорила ненужное и неинтересное, продолжала...
С неумолимой, упорной настойчивостью память выдвигала перед глазами матери сцену истязания Рыбина, образ его гасил в ее голове все мысли, боль и обида за человека заслоняли все чувства, она уже
не могла думать
о чемодане и ни
о чем более. Из глаз ее безудержно текли слезы, а лицо было угрюмо и голос
не вздрагивал, когда она говорила хозяину избы...
Она забыла осторожность и хотя
не называла имен, но рассказывала все,
что ей было известно
о тайной работе для освобождения народа из цепей жадности. Рисуя образы, дорогие ее сердцу, она влагала в свои слова всю силу, все обилие любви, так поздно разбуженной в ее груди тревожными толчками жизни, и сама с горячей радостью любовалась людьми, которые вставали в памяти, освещенные и украшенные ее чувством.
Сидя в бричке, мать думала,
что этот мужик начнет работать осторожно, бесшумно, точно крот, и неустанно. И всегда будет звучать около него недовольный голос жены, будет сверкать жгучий блеск ее зеленых глаз и
не умрет в ней, пока жива она, мстительная, волчья тоска матери
о погибших детях.
Вопрос тяжело толкнул ее в грудь — перед нею встал Рыбин, и она почувствовала себя виноватой,
что сразу
не заговорила
о нем. Наклонясь на стуле, она подвинулась к Николаю и, стараясь сохранить спокойствие, боясь позабыть что-нибудь, начала рассказывать.
Они
не сердились на Павла и на Федю, как она ждала,
не обижали их словами, но все,
о чем они спрашивали, казалось ей ненужным для них, они как будто нехотя спрашивают, с трудом выслушивают ответы, все заранее знают, ничем
не интересуются.
— Разве так судят? — осторожно и негромко начала она, обращаясь к Сизову. — Допытываются
о том —
что кем сделано, а зачем сделано —
не спрашивают. И старые они все, молодых — молодым судить надо…
Она слышала слова прокурора, понимала,
что он обвиняет всех, никого
не выделяя; проговорив
о Павле, он начинал говорить
о Феде, а поставив его рядом с Павлом, настойчиво пододвигал к ним Букина, — казалось, он упаковывает, зашивает всех в один мешок, плотно укладывая друг к другу.
Она
не отвечала, подавленная тягостным разочарованием. Обида росла, угнетая душу. Теперь Власовой стало ясно, почему она ждала справедливости, думала увидать строгую, честную тяжбу правды сына с правдой судей его. Ей представлялось,
что судьи будут спрашивать Павла долго, внимательно и подробно
о всей жизни его сердца, они рассмотрят зоркими глазами все думы и дела сына ее, все дни его. И когда увидят они правоту его, то справедливо, громко скажут...
— Я
не хотела говорить с вами
о вашем сыне —
не встречалась с ним и
не люблю печальных разговоров. Я знаю,
что это значит, когда близкий идет в ссылку! Но — мне хочется спросить вас — хорошо иметь такого сына?..
Неточные совпадения
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И
о былом воспоминать?
Чем меньше женщину мы любим, // Тем легче нравимся мы ей // И тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, // Сам
о себе везде трубя // И наслаждаясь
не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, //
Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, //
О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали
о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«
Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим
о старине». — // «
О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти
не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И
что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (
Не говорим уж
о стихах); // Нам просвещенье
не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, — больше ничего.