Неточные совпадения
Каждый день над рабочей слободкой, в дымном, масляном воздухе,
дрожал и ревел фабричный гудок, и, послушные зову, из маленьких серых домов выбегали на улицу, точно испуганные тараканы, угрюмые люди,
не успевшие освежить сном свои мускулы.
Ей было сладко видеть, что его голубые глаза, всегда серьезные и строгие, теперь горели так мягко и ласково. На ее губах явилась довольная, тихая улыбка, хотя в морщинах щек еще
дрожали слезы. В ней колебалось двойственное чувство гордости сыном, который так хорошо видит горе жизни, но она
не могла забыть о его молодости и о том, что он говорит
не так, как все, что он один решил вступить в спор с этой привычной для всех — и для нее — жизнью. Ей хотелось сказать ему: «Милый, что ты можешь сделать?»
— Если вы, мамаша, покажете им, что испугались, они подумают: значит, в этом доме что-то есть, коли она так
дрожит. Вы ведь понимаете — дурного мы
не хотим, на нашей стороне правда, и всю жизнь мы будем работать для нее — вот вся наша вина! Чего же бояться?
Стараясь подавить свой страх, она двигалась
не боком, как всегда, а прямо, грудью вперед, — это придавало ее фигуре смешную и напыщенную важность. Она громко топала ногами, а брови у нее
дрожали…
Спрашивая, Сашенька
не смотрела на мать; наклонив голову, она поправляла волосы, и пальцы ее
дрожали.
—
Не хворал, никогда! — ответила мать. —
Дрожите вы вся. Вот я чаем вас напою с вареньем малиновым.
— Чайку попьете? — вздрагивающим голосом спросила она. И,
не ожидая ответа, чтобы скрыть эту
дрожь, воскликнула...
Второй гудок закричал тише,
не так уверенно, с
дрожью в звуке, густом и влажном. Матери показалось, что сегодня он кричит дольше, чем всегда.
Мать схватила руку Николая и еще чью-то, она задыхалась от слез, но
не плакала, у нее
дрожали ноги, и трясущимися губами она говорила...
— Да, да! — говорила тихо мать, качая головой, а глаза ее неподвижно разглядывали то, что уже стало прошлым, ушло от нее вместе с Андреем и Павлом. Плакать она
не могла, — сердце сжалось, высохло, губы тоже высохли, и во рту
не хватало влаги. Тряслись руки, на спине мелкой
дрожью вздрагивала кожа.
Окончив ужин, все расположились вокруг костра; перед ними, торопливо поедая дерево, горел огонь, сзади нависла тьма, окутав лес и небо. Больной, широко открыв глаза, смотрел в огонь, непрерывно кашлял, весь
дрожал — казалось, что остатки жизни нетерпеливо рвутся из его груди, стремясь покинуть тело, источенное недугом. Отблески пламени
дрожали на его лице,
не оживляя мертвой кожи. Только глаза больного горели угасающим огнем.
В городах стоят храмы, наполненные золотом и серебром,
не нужным богу, а на папертях храмов
дрожат нищие, тщетно ожидая, когда им сунут в руку маленькую медную монету.
Но она чувствовала, что он шатается, ноги его шагают нетвердо и рука
дрожит. Слабеющим голосом он говорил и спрашивал ее,
не дожидаясь ответа...
Не шевелясь,
не мигая глазами, без сил и мысли, мать стояла точно в тяжелом сне, раздавленная страхом и жалостью. В голове у нее, как шмели, жужжали обиженные, угрюмые и злые крики людей,
дрожал голос станового, шуршали чьи-то шепоты…
Говорил он торопливо, внятно,
не переводя дыхания, бородка у него нервно
дрожала и глаза, щурясь, быстро ощупывали лицо и фигуру женщины.
Усталая, она замолчала, оглянулась. В грудь ей спокойно легла уверенность, что ее слова
не пропадут бесполезно. Мужики смотрели на нее, ожидая еще чего-то. Петр сложил руки на груди, прищурил глаза, и на пестром лице его
дрожала улыбка. Степан, облокотясь одной рукой на стол, весь подался вперед, вытянул шею и как бы все еще слушал. Тень лежала на лице его, и от этого оно казалось более законченным. Его жена, сидя рядом с матерью, согнулась, положив локти на колена, и смотрела под ноги себе.
И торопливо ушла,
не взглянув на него, чтобы
не выдать своего чувства слезами на глазах и
дрожью губ. Дорогой ей казалось, что кости руки, в которой она крепко сжала ответ сына, ноют и вся рука отяжелела, точно от удара по плечу. Дома, сунув записку в руку Николая, она встала перед ним и, ожидая, когда он расправит туго скатанную бумажку, снова ощутила трепет надежды. Но Николай сказал...
— Перед вами суд, а
не защита! — сердито и громко заметил ему судья с больным лицом. По выражению лица Андрея мать видела, что он хочет дурить, усы у него
дрожали, в глазах светилась хитрая кошачья ласка, знакомая ей. Он крепко потер голову длинной рукой и вздохнул. — Разве ж? — сказал он, покачивая головой. — Я думаю — вы
не судьи, а только защитники…
— Вы имеете сказать что-нибудь по существу? — повышая голос, спросил старичок. У него
дрожала рука, и матери было приятно видеть, что он сердится. Но поведение Андрея
не нравилось ей — оно
не сливалось с речью сына, — ей хотелось серьезного и строгого спора.
Неточные совпадения
Мазурка раздалась. Бывало, // Когда гремел мазурки гром, // В огромной зале всё
дрожало, // Паркет трещал под каблуком, // Тряслися, дребезжали рамы; // Теперь
не то: и мы, как дамы, // Скользим по лаковым доскам. // Но в городах, по деревням // Еще мазурка сохранила // Первоначальные красы: // Припрыжки, каблуки, усы // Всё те же; их
не изменила // Лихая мода, наш тиран, // Недуг новейших россиян.
Упала… // «Здесь он! здесь Евгений! // О Боже! что подумал он!» // В ней сердце, полное мучений, // Хранит надежды темный сон; // Она
дрожит и жаром пышет, // И ждет: нейдет ли? Но
не слышит. // В саду служанки, на грядах, // Сбирали ягоду в кустах // И хором по наказу пели // (Наказ, основанный на том, // Чтоб барской ягоды тайком // Уста лукавые
не ели // И пеньем были заняты: // Затея сельской остроты!).
Она
дрожала и бледнела. // Когда ж падучая звезда // По небу темному летела // И рассыпалася, — тогда // В смятенье Таня торопилась, // Пока звезда еще катилась, // Желанье сердца ей шепнуть. // Когда случалось где-нибудь // Ей встретить черного монаха // Иль быстрый заяц меж полей // Перебегал дорогу ей, //
Не зная, что начать со страха, // Предчувствий горестных полна, // Ждала несчастья уж она.
— Да за что же ты бранишь меня? Виноват разве я, что
не играю? Продай мне душ одних, если уж ты такой человек, что
дрожишь из-за этого вздору.
— А, херсонский помещик, херсонский помещик! — кричал он, подходя и заливаясь смехом, от которого
дрожали его свежие, румяные, как весенняя роза, щеки. — Что? много наторговал мертвых? Ведь вы
не знаете, ваше превосходительство, — горланил он тут же, обратившись к губернатору, — он торгует мертвыми душами! Ей-богу! Послушай, Чичиков! ведь ты, — я тебе говорю по дружбе, вот мы все здесь твои друзья, вот и его превосходительство здесь, — я бы тебя повесил, ей-богу, повесил!