— Хорошая! — кивнул головой Егор. — Вижу я — вам ее жалко. Напрасно! У вас не хватит сердца, если вы начнете жалеть всех нас, крамольников. Всем живется не очень легко, говоря правду. Вот недавно воротился из ссылки
мой товарищ. Когда он ехал через Нижний — жена и ребенок ждали его в Смоленске, а когда он явился в Смоленск — они уже были в московской тюрьме. Теперь очередь жены ехать в Сибирь. У меня тоже была жена, превосходный человек, пять лет такой жизни свели ее в могилу…
— Человек партии, я признаю только суд моей партии и буду говорить не в защиту свою, а — по желанию
моих товарищей, тоже отказавшихся от защиты, — попробую объяснить вам то, чего вы не поняли.
Неточные совпадения
— Православные! Митя
мой — душа чистая, — что он сделал? Он за
товарищами пошел, за любимыми… Верно говорит она, — за что мы детей бросаем? Что нам худого сделали они?
Я складывала все
мои несчастия и взвешивала их от нечего делать: вот — поссорилась с отцом, которого любила, прогнали из гимназии и оскорбили, тюрьма, предательство
товарища, который был близок мне, арест мужа, опять тюрьма и ссылка, смерть мужа.
—
Товарищ, дорогой
мой, милый, благодарю, благодарю всем сердцем, прощай! Буду работать, как ты, не уставая, без сомнений, всю жизнь!.. Прощай!
Разве умерло
мое уважение к Егору,
моя любовь к нему,
товарищу, память о работе мысли его, разве умерла эта работа, исчезли чувства, которые он вызвал в
моем сердце, разбито представление
мое о нем как о мужественном, честном человеке?
— Может быть, я говорю глупо, но — я верю,
товарищи, в бессмертие честных людей, в бессмертие тех, кто дал мне счастье жить прекрасной жизнью, которой я живу, которая радостно опьяняет меня удивительной сложностью своей, разнообразием явлений и ростом идей, дорогих мне, как сердце
мое. Мы, может быть, слишком бережливы в трате своих чувств, много живем мыслью, и это несколько искажает нас, мы оцениваем, а не чувствуем…
— Конечно! Вот что он пишет: «Мы не уйдем,
товарищи, не можем. Никто из нас. Потеряли бы уважение к себе. Обратите внимание на крестьянина, арестованного недавно. Он заслужил ваши заботы, достоин траты сил. Ему здесь слишком трудно. Ежедневные столкновения с начальством. Уже имел сутки карцера. Его замучают. Мы все просим за него. Утешьте, приласкайте
мою мать. Расскажите ей, она все поймет».
— Видите ли, у нас все как-то так выходило — она в тюрьме — я на воле, я на воле — она в тюрьме или в ссылке. Это очень похоже на положение Саши, право! Наконец ее сослали на десять лет в Сибирь, страшно далеко! Я хотел ехать за ней даже. Но стало совестно и ей и мне. А она там встретила другого человека, —
товарищ мой, очень хороший парень! Потом они бежали вместе, теперь живут за границей, да…
— У меня тоже есть сын. Ему уже тринадцать лет, но он живет у отца.
Мой муж —
товарищ прокурора. И мальчик — с ним. Чем он будет? — часто думаю я…
И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся мне видеть: под нами лежала Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как двумя серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней, убегая в соседние теснины от теплых лучей утра; направо и налево гребни гор, один выше другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, — и все эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы и остаться жить навеки; солнце чуть показалось из-за темно-синей горы, которую только привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем была кровавая полоса, на которую
мой товарищ обратил особенное внимание.
Пришел какой-то пасмурный // Мужик с скулой свороченной, // Направо все глядит: // — Хожу я за медведями. // И счастье мне великое: // Троих
моих товарищей // Сломали мишуки, // А я живу, Бог милостив!
— Ах да, позвольте вас познакомить, — сказал он. —
Мои товарищи: Филипп Иваныч Никитин, Михаил Станиславич Гриневич, — и обратившись к Левину: — земский деятель, новый, земский человек, гимнаст, поднимающий одною рукой пять пудов, скотовод и охотник и мой друг, Константин Дмитрич Левин, брат Сергея Иваныча Кознышева.
Теперь я без хохота вспомнить не могу испуганных и бледных лиц
моих товарищей (вероятно, и мое лицо не отличалось тогда румянцем); но в ту минуту, признаюсь, мне и в голову не приходило смеяться.
Неточные совпадения
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку
моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который, в горе и в беде, //
Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо, наш друг!
Между тем
моя ундина вскочила в лодку и махнула
товарищу рукою; он что-то положил слепому в руку, примолвив: «На, купи себе пряников».
Ее свежее дыхание касалось
моего лица; иногда локон, отделившийся в вихре вальса от своих
товарищей, скользил по горящей щеке
моей…
Довольно счастлив я в
товарищах моих, // Вакансии как раз открыты; // То старших выключат иных, // Другие, смотришь, перебиты.
— Много между нами есть старших и советом умнейших, но коли меня почтили, то
мой совет: не терять,
товарищи, времени и гнаться за татарином. Ибо вы сами знаете, что за человек татарин. Он не станет с награбленным добром ожидать нашего прихода, а мигом размытарит его, так что и следов не найдешь. Так
мой совет: идти. Мы здесь уже погуляли. Ляхи знают, что такое козаки; за веру, сколько было по силам, отмстили; корысти же с голодного города не много. Итак,
мой совет — идти.