Неточные совпадения
Был конец ноября. Днем на мерзлую землю выпал сухой мелкий снег, и теперь было слышно, как он скрипит под
ногами уходившего сына.
К стеклам окна неподвижно прислонилась густая тьма, враждебно подстерегая что-то. Мать, упираясь руками в лавку, сидела и, глядя на дверь, ждала…
Человек медленно снял меховую куртку, поднял одну
ногу, смахнул шапкой снег с сапога, потом то же сделал с другой
ногой, бросил шапку в угол и, качаясь на длинных
ногах, пошел в комнату. Подошел
к стулу, осмотрел его, как бы убеждаясь в прочности, наконец сел и, прикрыв рот рукой, зевнул. Голова у него была правильно круглая и гладко острижена, бритые щеки и длинные усы концами вниз. Внимательно осмотрев комнату большими выпуклыми глазами серого цвета, он положил
ногу на
ногу и, качаясь на стуле, спросил...
— Да я уже и жду! — спокойно сказал длинный человек. Его спокойствие, мягкий голос и простота лица ободряли мать. Человек смотрел на нее открыто, доброжелательно, в глубине его прозрачных глаз играла веселая искра, а во всей фигуре, угловатой, сутулой, с длинными
ногами, было что-то забавное и располагающее
к нему. Одет он был в синюю рубашку и черные шаровары, сунутые в сапоги. Ей захотелось спросить его — кто он, откуда, давно ли знает ее сына, но вдруг он весь покачнулся и сам спросил ее...
Человек дрыгнул
ногами и так широко улыбнулся, что у него даже уши подвинулись
к затылку. Потом он серьезно сказал...
Мать, закрыв окно, медленно опустилась на стул. Но сознание опасности, грозившей сыну, быстро подняло ее на
ноги, она живо оделась, зачем-то плотно окутала голову шалью и побежала
к Феде Мазину, — он был болен и не работал. Когда она пришла
к нему, он сидел под окном, читая книгу, и качал левой рукой правую, оттопырив большой палец. Узнав новость, он быстро вскочил, его лицо побледнело.
Теперь ей не было так страшно, как во время первого обыска, она чувствовала больше ненависти
к этим серым ночным гостям со шпорами на
ногах, и ненависть поглощала тревогу.
В окно тихо стукнули — раз, два… Она привыкла
к этим стукам, они не пугали ее, но теперь вздрогнула от радостного укола в сердце. Смутная надежда быстро подняла ее на
ноги. Бросив на плечи шаль, она открыла дверь…
Вечером, когда она пила чай, за окном раздалось чмоканье лошадиных копыт по грязи и прозвучал знакомый голос. Она вскочила, бросилась в кухню,
к двери, по сеням кто-то быстро шел, у нее потемнело в глазах, и, прислонясь
к косяку, она толкнула дверь
ногой.
Оставшись один, Весовщиков оглянулся, вытянул
ногу, одетую в тяжелый сапог, посмотрел на нее, наклонился, пощупал руками толстую икру. Поднял руку
к лицу, внимательно оглядел ладонь, потом повернул тылом. Рука была толстая, с короткими пальцами, покрыта желтой шерстью. Он помахал ею в воздухе, встал.
— Мужику не то интересно, откуда земля явилась, а как она по рукам разошлась, — как землю из-под
ног у народа господа выдернули? Стоит она или вертится, это не важно — ты ее хоть на веревке повесь, — давала бы есть; хоть гвоздем
к небу прибей — кормила бы людей!..
— Мужик спокойнее на
ногах стоит! — добавил Рыбин. — Он под собой землю чувствует, хоть и нет ее у него, но он чувствует — земля! А фабричный — вроде птицы: родины нет, дома нет, сегодня — здесь, завтра — там! Его и баба
к месту не привязывает, чуть что — прощай, милая, в бок тебе вилами! И пошел искать, где лучше. А мужик вокруг себя хочет сделать лучше, не сходя с места. Вон мать пришла!
Все это подвигало сердце ближе
к женщине со светлыми глазами, и мать невольно жалась
к ней, стараясь идти в
ногу. Но порою в словах Софьи вдруг являлось что-то резкое, оно казалось матери лишним и возбуждало у нее опасливую думу...
Парни медленно, тесной группой подошли
к Софье и жали ей руку молча, неуклюже ласковые. В каждом ясно было видно скрытое довольство, благодарное и дружеское, и это чувство, должно быть, смущало их своей новизной. Улыбаясь сухими от бессонной ночи глазами, они молча смотрели в лицо Софьи и переминались с
ноги на
ногу.
Сложив тяжелые руки Егора на груди его, поправив на подушке странно тяжелую голову, мать, отирая слезы, подошла
к Людмиле, наклонилась над нею, тихо погладила ее густые волосы. Женщина медленно повернулась
к ней, ее матовые глаза болезненно расширились, она встала на
ноги и дрожащими губами зашептала...
Ему не ответили. Он, тихо покачиваясь на
ногах и потирая лоб, подошел
к Егору, пожал руку его и отошел в сторону.
Людмила взяла мать под руку и молча прижалась
к ее плечу. Доктор, низко наклонив голову, протирал платком пенсне. В тишине за окном устало вздыхал вечерний шум города, холод веял в лица, шевелил волосы на головах. Людмила вздрагивала, по щеке ее текла слеза. В коридоре больницы метались измятые, напуганные звуки, торопливое шарканье
ног, стоны, унылый шепот. Люди, неподвижно стоя у окна, смотрели во тьму и молчали.
Внимание ее обострялось. С высоты крыльца она ясно видела избитое, черное лицо Михаила Ивановича, различала горячим блеск его глаз, ей хотелось, чтобы он тоже увидал ее, и она, приподнимаясь на
ногах, вытягивала шею
к нему.
Крики толпы звучали умиротворяюще, просительно, они сливались в неясную суету, и все было в ней безнадежно, жалобно. Сотские повели Рыбина под руки на крыльцо волости, скрылись в двери. Мужики медленно расходились по площади, мать видела, что голубоглазый направляется
к ней и исподлобья смотрит на нее. У нее задрожали
ноги под коленками, унылое чувство засосало сердце, вызывая тошноту.
Вспыхнул огонь, задрожал и утонул во тьме. Мужик подошел
к постели матери, поправил тулуп, окутав ее
ноги. Эта ласка мягко тронула мать своей простотой, и, снова закрыв глаза, она улыбнулась. Степан молча разделся, влез на полати. Стало тихо.
Игнат смотрел на них, тихонько шевеля грязными пальцами разутой
ноги; мать, скрывая лицо, смоченное слезами, подошла
к нему с тазом воды, села на пол и протянула руки
к его
ноге — он быстро сунул ее под лавку, испуганно воскликнув...
И вдруг почувствовала, что
ноги у нее дрогнули, отяжелели, точно примерзли
к земле, — из-за угла тюрьмы спешно, как всегда ходят фонарщики, вышел сутулый человек с лестницей на плече.
За стеною тюрьмы сухо хлопнуло что-то, — был слышен тонкий звон разбитого стекла. Солдат, упираясь
ногами в землю, тянул
к себе лошадь, другой, приложив ко рту кулак, что-то кричал по направлению тюрьмы и, крикнув, поворачивал туда голову боком, подставляя ухо.
— Миром идут дети! Вот что я понимаю — в мире идут дети, по всей земле, все, отовсюду —
к одному! Идут лучшие сердца, честного ума люди, наступают неуклонно на все злое, идут, топчут ложь крепкими
ногами. Молодые, здоровые, несут необоримые силы свои все
к одному —
к справедливости! Идут на победу всего горя человеческого, на уничтожение несчастий всей земли ополчились, идут одолеть безобразное и — одолеют! Новое солнце зажгем, говорил мне один, и — зажгут! Соединим разбитые сердца все в одно — соединят!