Неточные совпадения
Слушая печальные, мягкие слова, Павел вспоминал, что при жизни отца мать
была незаметна
в доме, молчалива и всегда жила
в тревожном ожидании побоев. Избегая встреч с отцом, он мало бывал
дома последнее время, отвык от матери и теперь, постепенно трезвея, пристально смотрел на нее.
— Если вы, мамаша, покажете им, что испугались, они подумают: значит,
в этом
доме что-то
есть, коли она так дрожит. Вы ведь понимаете — дурного мы не хотим, на нашей стороне правда, и всю жизнь мы
будем работать для нее — вот вся наша вина! Чего же бояться?
В комнате непрерывно звучали два голоса, обнимаясь и борясь друг с другом
в возбужденной игре. Шагал Павел, скрипел пол под его ногами. Когда он говорил, все звуки тонули
в его речи, а когда спокойно и медленно лился тяжелый голос Рыбина, —
был слышен стук маятника и тихий треск мороза, щупавшего стены
дома острыми когтями.
Серый маленький
дом Власовых все более и более притягивал внимание слободки.
В этом внимании
было много подозрительной осторожности и бессознательной вражды, но зарождалось и доверчивое любопытство. Иногда приходил какой-то человек и, осторожно оглядываясь, говорил Павлу...
Было холодно,
в стекла стучал дождь, казалось, что
в ночи, вокруг
дома ходят, подстерегая, серые фигуры с широкими красными лицами без глаз, с длинными руками. Ходят и чуть слышно звякают шпорами.
Медленно прошел день, бессонная ночь и еще более медленно другой день. Она ждала кого-то, но никто не являлся. Наступил вечер. И — ночь. Вздыхал и шаркал по стене холодный дождь,
в трубе гудело, под полом возилось что-то. С крыши капала вода, и унылый звук ее падения странно сливался со стуком часов. Казалось, весь
дом тихо качается, и все вокруг
было ненужным, омертвело
в тоске…
Воротясь с фабрики, она провела весь день у Марьи, помогая ей
в работе и слушая ее болтовню, а поздно вечером пришла к себе
в дом, где
было пусто, холодно и неуютно. Она долго совалась из угла
в угол, не находя себе места, не зная, что делать. И ее беспокоило, что вот уже скоро ночь, а Егор Иванович не несет литературу, как он обещал.
И громко зевнул. Павел спрашивал ее о здоровье, о
доме… Она ждала каких-то других вопросов, искала их
в глазах сына и не находила. Он, как всегда,
был спокоен, только лицо побледнело да глаза как будто стали больше.
—
Будь я
дома — я бы не отпустил его! Что он понес с собой? Большое чувство возмущения и путаницу
в голове.
— Теперь опять начнут рыться, виноватого искать. Хорошо, что твои ночью
дома были, — я этому свидетельница. После полночи мимо шла,
в окно к вам заглянула, все вы за столом сидели…
И народ бежал встречу красному знамени, он что-то кричал, сливался с толпой и шел с нею обратно, и крики его гасли
в звуках песни — той песни, которую
дома пели тише других, — на улице она текла ровно, прямо, со страшной силой.
В ней звучало железное мужество, и, призывая людей
в далекую дорогу к будущему, она честно говорила о тяжестях пути.
В ее большом спокойном пламени плавился темный шлак пережитого, тяжелый ком привычных чувств и сгорала
в пепел проклятая боязнь нового…
Голос Павла звучал твердо, слова звенели
в воздухе четко и ясно, но толпа разваливалась, люди один за другим отходили вправо и влево к
домам, прислонялись к заборам. Теперь толпа имела форму клина, острием ее
был Павел, и над его головой красно горело знамя рабочего народа. И еще толпа походила на черную птицу — широко раскинув свои крылья, она насторожилась, готовая подняться и лететь, а Павел
был ее клювом…
Было странно тихо, — как будто люди, вчера так много кричавшие на улице, сегодня спрятались
в домах и молча думают о необычном дне.
Николай Иванович жил на окраине города,
в пустынной улице,
в маленьком зеленом флигеле, пристроенном к двухэтажному, распухшему от старости, темному
дому. Перед флигелем
был густой палисадник, и
в окна трех комнат квартиры ласково заглядывали ветви сиреней, акаций, серебряные листья молодых тополей.
В комнатах
было тихо, чисто, на полу безмолвно дрожали узорчатые тени, по стенам тянулись полки, тесно уставленные книгами, и висели портреты каких-то строгих людей.
В ее квартире
была устроена тайная типография, и когда жандармы, узнав об этом, явились с обыском, она, успев за минуту перед их приходом переодеться горничной, ушла, встретив у ворот
дома своих гостей, и без верхнего платья,
в легком платке на голове и с жестянкой для керосина
в руках, зимою,
в крепкий мороз, прошла весь город из конца
в конец.
Софья
была уже
дома, она встретила мать с папиросой
в зубах, суетливая, возбужденная.
После полудня, разбитая, озябшая, мать приехала
в большое село Никольское, прошла на станцию, спросила себе чаю и села у окна, поставив под лавку свой тяжелый чемодан. Из окна
было видно небольшую площадь, покрытую затоптанным ковром желтой травы, волостное правление — темно-серый
дом с провисшей крышей. На крыльце волости сидел лысый длиннобородый мужик
в одной рубахе и курил трубку. По траве шла свинья. Недовольно встряхивая ушами, она тыкалась рылом
в землю и покачивала головой.
Комната имела такой вид, точно кто-то сильный,
в глупом припадке озорства, толкал с улицы
в стены
дома, пока не растряс все внутри его. Портреты валялись на полу, обои
были отодраны и торчали клочьями,
в одном месте приподнята доска пола, выворочен подоконник, на полу у печи рассыпана зола. Мать покачала головой при виде знакомой картины и пристально посмотрела на Николая, чувствуя
в нем что-то новое.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Ему всё бы только рыбки! Я не иначе хочу, чтоб наш
дом был первый
в столице и чтоб у меня
в комнате такое
было амбре, чтоб нельзя
было войти и нужно бы только этак зажмурить глаза. (Зажмуривает глаза и нюхает.)Ах, как хорошо!
Городничий. Я бы дерзнул… У меня
в доме есть прекрасная для вас комната, светлая, покойная… Но нет, чувствую сам, это уж слишком большая честь… Не рассердитесь — ей-богу, от простоты души предложил.
Квартальный. Прохоров
в частном
доме, да только к делу не может
быть употреблен.
Купцы. Ей-ей! А попробуй прекословить, наведет к тебе
в дом целый полк на постой. А если что, велит запереть двери. «Я тебя, — говорит, — не
буду, — говорит, — подвергать телесному наказанию или пыткой пытать — это, говорит, запрещено законом, а вот ты у меня, любезный,
поешь селедки!»
Хлестаков. Я, признаюсь, литературой существую. У меня
дом первый
в Петербурге. Так уж и известен:
дом Ивана Александровича. (Обращаясь ко всем.)Сделайте милость, господа, если
будете в Петербурге, прошу, прошу ко мне. Я ведь тоже балы даю.