Неточные совпадения
— Вот, Павел! Не
в голове, а
в сердце — начало! Это есть такое место
в душе человеческой, на котором ничего другого не
вырастет…
— Ну, и пускай ходит по деревням, звонит о правде, будит народ. С нами трудно ему. У него
в голове свои, мужицкие мысли
выросли, нашим — тесно там…
— Так и должно быть! — говорил хохол. — Потому что
растет новое сердце, ненько моя милая, — новое сердце
в жизни
растет. Идет человек, освещает жизнь огнем разума и кричит, зовет: «Эй, вы! Люди всех стран, соединяйтесь
в одну семью!» И по зову его все сердца здоровыми своими кусками слагаются
в огромное сердце, сильное, звучное, как серебряный колокол…
— Дайте вы мне какую-нибудь тяжелую работу, братцы! Не могу я так, без толку жить! Вы все
в деле. Вижу я —
растет оно, а я —
в стороне! Вожу бревна, доски. Разве можно для этого жить? Дайте тяжелую работу!
Она видела — слушают ее, все молчат; чувствовала — думают люди, тесно окружая ее, и
в ней
росло желание — теперь уже ясное для нее — желание толкнуть людей туда, за сыном, за Андреем, за всеми, кого отдали
в руки солдат, оставили одних.
Беседа текла,
росла, охватывая черную жизнь со всех сторон, мать углублялась
в свои воспоминания и, извлекая из сумрака прошлого каждодневные обиды, создавала тяжелую картину немого ужаса,
в котором утонула ее молодость. Наконец она сказала...
— Мы победим, потому что мы — с рабочим народом! — уверенно и громко сказала Софья. —
В нем скрыты все возможности, и с ним — все достижимо! Надо только разбудить его сознание, которому не дают свободы
расти…
Он был одет
в длинное, до пят, потертое пальто, из-под круглой измятой шляпы жидкими прядями бессильно свешивались желтоватые прямые волосы. Светлая бородка
росла на его желтом костлявом лице, рот у него был полуоткрыт, глаза глубоко завалились под лоб и лихорадочно блестели оттуда, из темных ям.
Возникало и
росло чувство духовной близости со всеми, рождалось новое сердце земли, полное горячим стремлением все понять, все объединить
в себе.
Музыка стала приятна матери. Слушая, она чувствовала, что теплые волны бьются ей
в грудь, вливаются
в сердце, оно бьется ровнее и, как зерна
в земле, обильно увлажненной, глубоко вспаханной,
в нем быстро, бодро
растут волны дум, легко и красиво цветут слова, разбуженные силою звуков.
Впереди плыла
в воздухе ограбленная крышка гроба со смятыми венками, и, качаясь с боку на бок, ехали верхом полицейские. Мать шла по тротуару, ей не было видно гроба
в густой, тесно окружившей его толпе, которая незаметно
выросла и заполнила собой всю широту улицы. Сзади толпы тоже возвышались серые фигуры верховых, по бокам, держа руки на шашках, шагала пешая полиция, и всюду мелькали знакомые матери острые глаза шпионов, внимательно щупавшие лица людей.
Иногда образ сына
вырастал перед нею до размеров героя сказки, он соединял
в себе все честные, смелые слова, которые она слышала, всех людей, которые ей нравились, все героическое и светлое, что она знала. Тогда, умиленная, гордая,
в тихом восторге, она любовалась им и, полная надежд, думала...
А вслед за этим
в сердце ее
выросла дума о сыне: «Кабы он согласился!»
— Ведь вот штука! Глядишь на них, чертей, понимаешь — зря они все это затеяли, напрасно себя губят. И вдруг начинаешь думать — а может, их правда? Вспомнишь, что на фабрике они все
растут да
растут, их то и дело хватают, а они, как ерши
в реке, не переводятся, нет! Опять думаешь — а может, и сила за ними?
Она смотрела на судей — им, несомненно, было скучно слушать эту речь. Неживые, желтые и серые лица ничего не выражали. Слова прокурора разливали
в воздухе незаметный глазу туман, он все
рос и сгущался вокруг судей, плотнее окутывая их облаком равнодушия и утомленного ожидания. Старший судья не двигался, засох
в своей прямой позе, серые пятнышки за стеклами его очков порою исчезали, расплываясь по лицу.
Мать видела, что бумаги хватают, прячут за пазухи,
в карманы, — это снова крепко поставило ее на ноги. Спокойнее и сильнее, вся напрягаясь и чувствуя, как
в ней
растет разбуженная гордость, разгорается подавленная радость, она говорила, выхватывая из чемодана пачки бумаги и разбрасывая их налево и направо
в чьи-то быстрые, жадные руки.
«Видно, не дано этого блага во всей его полноте, — думал он, — или те сердца, которые озарены светом такой любви, застенчивы: они робеют и прячутся, не стараясь оспаривать умников; может быть, жалеют их, прощают им во имя своего счастья, что те топчут в грязь цветок, за неимением почвы, где бы он мог глубоко пустить корни и
вырасти в такое дерево, которое бы осенило всю жизнь».
Неточные совпадения
И там же надписью печальной // Отца и матери,
в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… // Так наше ветреное племя //
Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки
в добрый час // Из мира вытеснят и нас!
Блажен избравший себе из всех прекраснейшую страсть;
растет и десятерится с каждым часом и минутой безмерное его блаженство, и входит он глубже и глубже
в бесконечный рай своей души.
— Вот смотрите,
в этом месте уже начинаются его земли, — говорил Платонов, указывая на поля. — Вы увидите тотчас отличье от других. Кучер, здесь возьмешь дорогу налево. Видите ли этот молодник-лес? Это — сеяный. У другого
в пятнадцать лет не поднялся <бы> так, а у него
в восемь
вырос. Смотрите, вот лес и кончился. Начались уже хлеба; а через пятьдесят десятин опять будет лес, тоже сеяный, а там опять. Смотрите на хлеба, во сколько раз они гуще, чем у другого.
Быстро все превращается
в человеке; не успеешь оглянуться, как уже
вырос внутри страшный червь, самовластно обративший к себе все жизненные соки.
Негодованье
росло, и дамы стали говорить о нем
в разных углах самым неблагоприятным образом; а бедная институтка была уничтожена совершенно, и приговор ее уже был подписан.