Неточные совпадения
Изредка в слободку приходили откуда-то посторонние люди. Сначала они обращали на себя внимание просто тем, что
были чужие, затем возбуждали к себе легкий, внешний интерес рассказами о местах,
где они работали, потом новизна стиралась с них, к ним привыкали, и они становились незаметными. Из их рассказов
было ясно: жизнь рабочего везде одинакова. А если это так — о чем же разговаривать?
— Да вы не серчайте, чего же! Я потому спросил, что у матери моей приемной тоже голова
была пробита, совсем вот так, как ваша. Ей, видите, сожитель пробил, сапожник, колодкой. Она
была прачка, а он сапожник. Она, — уже после того как приняла меня за сына, — нашла его где-то, пьяницу, на свое великое горе. Бил он ее, скажу вам! У меня со страху кожа лопалась…
— То — приемная умерла. А я — о родной. Кажется мне, что она где-нибудь в Киеве милостыню собирает. И водку
пьет. А пьяную ее полицейские по щекам бьют.
— Свято место не должно
быть пусто. Там,
где бог живет, — место наболевшее. Ежели выпадает он из души, — рана
будет в ней — вот! Надо, Павел, веру новую придумать… надо сотворить бога — друга людям!
— Сообрази! — сказал Махотин, сверкая узкими глазами. — Четыре года тому назад они, жулье, на баню собирали. Три тысячи восемьсот
было собрано.
Где они? Бани — нет!
По улице шли быстро и молча. Мать задыхалась от волнения и чувствовала — надвигается что-то важное. В воротах фабрики стояла толпа женщин, крикливо ругаясь. Когда они трое проскользнули во двор, то сразу попали в густую, черную, возбужденно гудевшую толпу. Мать видела, что все головы
были обращены в одну сторону, к стене кузнечного цеха,
где на груде старого железа и фоне красного кирпича стояли, размахивая руками, Сизов, Махотин, Вялов и еще человек пять пожилых, влиятельных рабочих.
Воротясь с фабрики, она провела весь день у Марьи, помогая ей в работе и слушая ее болтовню, а поздно вечером пришла к себе в дом,
где было пусто, холодно и неуютно. Она долго совалась из угла в угол, не находя себе места, не зная, что делать. И ее беспокоило, что вот уже скоро ночь, а Егор Иванович не несет литературу, как он обещал.
— Где-нибудь
есть и у меня мать… — тихо сказал он.
Казалось, в воздухе
поет огромная медная труба,
поет и будит людей, вызывая в одной груди готовность к бою, в другой — неясную радость, предчувствие чего-то нового, жгучее любопытство, там — возбуждая смутный трепет надежд, здесь — открывая выход едкому потоку годами накопленной злобы. Все заглядывали вперед,
где качалось и реяло в воздухе красное знамя.
Она втиснулась в толпу, туда,
где знакомые ей люди, стоявшие впереди у знамени, сливались с незнакомыми, как бы опираясь на них. Она плотно прижалась боком к высокому бритому человеку, он
был кривой и, чтобы посмотреть на нее, круто повернул голову.
Снился ей желтый песчаный курган за болотом, по дороге в город. На краю его, над обрывом, спускавшимся к ямам,
где брали песок, стоял Павел и голосом Андрея тихо, звучно
пел...
— Везде! — ответил он, улыбаясь. —
Где есть нужда в смелом человеке, там и она.
В груди матери
пело и дрожало эхо воспоминаний. И где-то сбоку, стороной, развивалась мысль...
И ей казалось, что сам Христос, которого она всегда любила смутной любовью — сложным чувством,
где страх
был тесно связан с надеждой и умиление с печалью, — Христос теперь стал ближе к ней и
был уже иным — выше и виднее для нее, радостнее и светлее лицом, — точно он, в самом деле, воскресал для жизни, омытый и оживленный горячею кровью, которую люди щедро пролили во имя его, целомудренно не возглашая имени несчастного друга людей.
— Может
быть! — ответил Николай, вздернув плечи. — Но как ему помочь скрыться,
где его найти? Я сейчас ходил по улицам — не встречу ли? Это глупо, но надо что-нибудь делать! И я снова пойду…
Власова слушала речь Саши, и ей
было приятно видеть суровую девушку смягченной, радостной. Но в то же время где-то глубоко в ее душе зарождалась ревнивая мысль...
— Ничего! Не один я на земле, — всю правду не выловят они!
Где я
был, там обо мне память останется, — вот! Хоть и разорили они гнездо, нет там больше друзей-товарищей…
— Почему это начальство вдруг так обеспокоилось? — говорил он, бегая по комнате. — Семь обысков
было ночью.
Где же больной, а?
—
Где их нет? Нужда! Везде они
есть — найти трудно.
— Как только найду кого-нибудь, кто бы взял мою работу. Ведь я тоже жду приговора. Вероятно, они меня тоже в Сибирь, — я заявлю тогда, что желаю
быть поселенной в той местности,
где будет он.
Чувствовалось что-то затаенное, спрятанное, но
было непонятно
где.
— Меня там не заметят! — убеждала мать, разгораясь. — А ворочусь, арестуют, спросят,
где была…
Шпион подозвал сторожа и что-то шептал ему, указывая на нее глазами. Сторож оглядывал его и пятился назад. Подошел другой сторож, прислушался, нахмурил брови. Он
был старик, крупный, седой, небритый. Вот он кивнул шпиону головой и пошел к лавке,
где сидела мать, а шпион быстро исчез куда-то.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы?
где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно
буду я зевать // И о
былом воспоминать?
Деревня,
где скучал Евгений, //
Была прелестный уголок; // Там друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Он в том покое поселился, //
Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё
было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево?
где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там,
где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он
был простой и добрый барин, // И там,
где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.