Неточные совпадения
—
Ну, расходись, сволочь! — глухо говорил он. Сквозь густые волосы на его лице сверкали крупные желтые зубы. Люди расходились, ругая его трусливо воющей руганью.
—
Ну, — кто смерти хочет?
—
Ну что, весело тебе было вчера?
—
Ну вот, ты теперь знаешь, что я делаю, куда хожу, я тебе все сказал! Я прошу тебя, мать, если ты меня любишь, — не мешай мне!..
—
Ну, о чем, мамаша? — недовольно воскликнул Павел. Она, утирая лицо фартуком, ответила вздыхая...
—
Ну, вот еще! Всю жизнь стеснялась, не зная для чего, — для хорошего человека можно!
—
Ну, конечно! — брезгливо сморщив лицо, воскликнул Павел.
— Разве же есть где на земле необиженная душа? Меня столько обижали, что я уже устал обижаться. Что поделаешь, если люди не могут иначе? Обиды мешают дело делать, останавливаться около них — даром время терять. Такая жизнь! Я прежде, бывало, сердился на людей, а подумал, вижу — не стоит. Всякий боится, как бы сосед не ударил,
ну и старается поскорее сам в ухо дать. Такая жизнь, ненько моя!
—
Ну, разумеется! — воскликнул офицер усмехаясь. — Здесь — опытный человек…
— Значит, — все я читал! Так. Есть в них непонятное, есть лишнее, —
ну, когда человек много говорит, ему слов с десяток и зря сказать приходится…
— Ну-ка, брат, ты тут книги читаешь, законы-то известны тебе. Так вот, объясни ты…
— Ну-ну! — отозвалась она. — Я сейчас…
— Ну-ка, Власов, как быть?
— Пора нам, старикам, на погост, Ниловна! Начинается новый народ. Что мы жили? На коленках ползали и все в землю кланялись. А теперь люди, — не то опамятовались, не то — еще хуже ошибаются,
ну — не похожи на нас. Вот она, молодежь-то, говорит с директором, как с равным… да-а! До свидания, Павел Михайлов, хорошо ты, брат, за людей стоишь! Дай бог тебе, — может, найдешь ходы-выходы, — дай бог!
— Такое дело! — сказал Рыбин, усмехнувшись. — И меня — обыскали, ощупали, да-а. Изругали…
Ну — не обидели однако. Увели, значит, Павла! Директор мигнул, жандарм кивнул, и — нет человека? Они дружно живут. Одни народ доят, а другие — за рога держат…
— А очень просто! — мягко сказал Егор Иванович. — Иногда и жандармы рассуждают правильно. Вы подумайте: был Павел — были книжки и бумажки, нет Павла — нет ни книжек, ни бумажек! Значит, это он сеял книжечки, ага-а?
Ну, и начнут они есть всех, — жандармы любят так окорнать человека, чтобы от него остались одни пустяки!
—
Ну, так что же? Как же?
— Можно! Помнишь, ты меня, бывало, от мужа моего прятала?
Ну, теперь я тебя от нужды спрячу… Тебе все должны помочь, потому — твой сын за общественное дело пропадает. Хороший парень он у тебя, это все говорят, как одна душа, и все его жалеют. Я скажу — от арестов этих добра начальству не будет, — ты погляди, что на фабрике делается? Нехорошо говорят, милая! Они там, начальники, думают — укусили человека за пятку, далеко не уйдет! Ан выходит так, что десяток ударили — сотни рассердились!
—
Ну, что ж? Слава богу — хоть на это гожусь! — сказала она вздыхая. — Кому я нужна? Никому. А пытать не будут, говорят…
— Нужда заставит и мышей ловить! — угрюмо заметил какой-то кочегар. — Кормильца-то — оторвали. Сволочи! Ну-ка, на три копейки лапши. Ничего, мать! Перебьешься.
Так оно, начальство, не очень строго командует, а все говорит: «Вы уж, господа, потише, не подводите нас!»
Ну, и все идет хорошо.
— Вот и хорошо, коли знаете!
Ну, наливайте же мне чаю, говорите, как жили.
— Ого!
Ну, — это не шутка! Это дело! Павел-то будет рад, а? Это — хорошо, ненько! И для Павла и для всех!
Ну, это уж — ничего не поделаешь!
— Бумажки-то! Опять появились! Прямо — как соли на хлеб насыпали их везде. Вот тебе и аресты и обыски! Мазина, племянника моего, в тюрьму взяли —
ну, и что же? Взяли сына твоего, — ведь вот, теперь видно, что это не они!
— Так! Вот они как растопырились.
Ну, а эта?
—
Ну, что я? — вздохнула она. — Где мне?
— Хотел я к парням пристегнуться, чтобы вместе с ними. Я в это дело — гожусь, — знаю, что надо сказать людям. Вот.
Ну, а теперь я уйду. Не могу я верить, должен уйти.
—
Ну, и пускай ходит по деревням, звонит о правде, будит народ. С нами трудно ему. У него в голове свои, мужицкие мысли выросли, нашим — тесно там…
— Да, да! — сказал хохол. — Они — ничего, ласковые, улыбаются. Им скажут: «А
ну, вот это умный и честный человек, он опасен нам, повесьте-ка его!» Они улыбнутся и повесят, а потом — опять улыбаться будут.
—
Ну, оставь, мама! — сказал Павел. — Матвей Иванович хороший человек, не надо его сердить. Мы с ним живем дружно. Он сегодня случайно при свидании — обыкновенно присутствует помощник начальника.
—
Ну, спасибо, мама! — сказал Павел. — Спасибо, голубушка. Ты — не беспокойся. Скоро меня выпустят…
—
Ну, как Павел-то? Еще кого выпустили или только тебя?
— Болит. И у вас — болит… Только — ваши болячки кажутся вам благороднее моих. Все мы сволочи друг другу, вот что я скажу. А что ты мне можешь сказать? Ну-ка?
— Тяжелый парень! — согласился хохол, качая головой. — Но это пройдет! Это у меня было. Когда неярко в сердце горит — много сажи в нем накопляется.
Ну, вы, ненько, ложитесь, а я посижу, почитаю еще.
— «Ничего», — говорит. И знаешь, как он спросил о племяннике? «Что, говорит, Федор хорошо себя вел?» — «Что значит — хорошо себя вести в тюрьме?» — «
Ну, говорит, лишнего чего не болтал ли против товарищей?» И когда я сказал, что Федя человек честный и умница, он погладил бороду и гордо так заявил: «Мы, Сизовы, в своей семье плохих людей не имеем!»
—
Ну, — сказал хохол усмехаясь, — когда человеку сорок лет да он сам долго боролся с медведями в своей душе — трудно его переделать…
— Будет! Порезвились телята, пора в жареное!
Ну, и чертовы же угли! Раздувал, раздувал — засорил себе глаза…
—
Ну, что? Никого не арестовали — за Исая?
—
Ну, слава богу! — облегченно вздохнув, сказала мать. — Слава богу!
—
Ну да! Я не про то… Я говорю — противно!
— Имущества не прибавилось у вас, видать, а книжек больше стало, — так!
Ну, сказывайте, как дела?